Орленев

Мацкин Александр Петрович

Серия: Жизнь в искусстве [0]
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Орленев (Мацкин Александр)

В середине двадцатых годов, уже на ущербе жизни, Павел

Николаевич Орленев стал писать давно задуманную им книгу

воспоминаний. Знаменитый, всегда на виду, избалованный вни¬

манием по всем поводам (иногда это был феноменальный успех

с неслыханными до того в русском театре тысячными сборами,

иногда — неудачи, которые тоже служили предлогом для сенса¬

ций и шума газет), он теперь боялся тишины и забвения.

В 1922 году, после долгих скитаний по России, он приехал на

гастроли в Москву. Это была революционная Москва, изменившая

мир и вместе с ним театр, Москва новых студий, только что сы¬

гранной «Турандот» в постановке Вахтангова, «Великодушного

рогоносца» у Мейерхольда и «Федры» у Таирова. Рядом с ними

на афишах появилось имя Орленева; в объявленном им репер¬

туаре, несмотря на прогремевшие великие бури, никаких измене¬

ний не произошло: знакомые пьесы, знакомые роли. И трудно

было предвидеть, что получится из этого соседства нового со ста¬

рым. Все обошлось иаилучшим образом, гастроли принесли успех,

правда, Орленев и самому себе не мог бы сказать, что это за ус¬

пех — почтительно-музейный, чудом сохранившегося прошлого,

или живой, стихийный, ответивший каким-то непреходящим

нравственным потребностям аудитории.

С грустью он говорил тогда репортеру журнала «Театр и му¬

зыка», что «молодая Россия ничего не знает об Орленеве... Знают

мое имя, но подчас не знают, кто я: актер, музыкант или пе¬

вец». Ему было пятьдесят три года, он сохранил силы и артисти¬

ческую форму, и планы у него были смелые. Но для начала он

хотел поставить фильм по сочиненному им сценарию о своей ра¬

боте актера («дать моменты достижения каждой роли») и напи¬

сать воспоминания: «. . .в памяти моей ярко стоят десятки встреч

с самыми разнообразными людьми. Здесь есть и Лев Толстой, и

Чехов, и Качалов (мой ученик), и Джером, и американские мил¬

лиардеры, и много, много других лиц» i. Такими были его самые

ближние цели.

Он хотел подвести черту под прошлым для «новой энергии и

какого-то сдвига», чтобы начать все снова, наперекор привычке и

готовым приемам. Но за те несколько лет, которые прошли между

его первым упоминанием о книге и началом работы над ней, все

изменилось: он почувствовал старость, приближение конца и те¬

перь видел в своих воспоминаниях единственную возможность

оставить след в памяти русского зрителя. Он очень дорожил этой

возможностью и писал книгу в том состоянии самозабвения и

полной сосредоточенности, какое у него бывало только в моло¬

дости, когда он готовил роли в инсценировках Достоевского. Со¬

хранился автограф его книги, и, листая орленевские тетрадки

в коленкоровых переплетах, можно убедиться, что в литературных

занятиях он тоже был импровизатором и писал легко, на одном

дыхании.

Когда рукопись была готова, ее послали на отзыв А. В. Луна¬

чарскому, в то время главному редактору издательства «Acade¬

mia». Он ее одобрил и заметил, что книга нуждается во внима¬

тельной корректуре, но исправлять в оригинальной и непосред¬

ственной речи автора надо только то, что «заведомо неправильно»,

а не то, что «отступает от обычая». И сокращать ее нужно осто¬

рожно, «чтобы не поранить целое, которое своеобразно и, ко¬

нечно, интересно» 2. Судьба рукописи была решена.

Писать книгу Орленеву было приятно: оживало прошлое,

люди-тени обретали плоть, перед ним прошла вся его жизнь-ка¬

лейдоскоп, он и сам не представлял масштаба взятых в ней со¬

бытий. Но самой большой для пего радостью было возвращение

детства. В годы зрелости он редко вспоминал о родительском

доме. Слишком непохож был беспокойно-шумный, цыгански-бо-

гемпый быт известного всей России гастролера на невеселую мо¬

нотонность того уголка мещански-купеческой Москвы, где он ро¬

дился и вырос. Между тем истоки его искусства были здесь,

в Москве семидесятых-восьмидесятых годов. Не зря ведь в своих

актерских перевоплощениях он часто обращался к впечатлениям

детства; иногда это был процесс бессознательный. Теперь, с вы¬

соты прожитых лет, он ясно видел связь между началом его

жизни и всем последующим ее продолжением.

Самой памятной фигурой детства Орленева был его отец Ни¬

колай Тихонович Орлов — крестьянский сын из подмосковного

Дмитровского уезда. Он рано попал в город и здесь прошел всю

лестницу от «мальчика» в магазине до старшего приказчика. По¬

том женился на племяннице хозяина и после его смерти стал во

славе доставшегося им по наследству дела. Он взбирался мед¬

ленно, но уверенно, и к тому времени, когда стал владельцем кон¬

фекциона на Рождественке, вроде как бы истратил свой запас

предприимчивости. Его честолюбивые замыслы постепенно тус¬

кнели, он уже не думал о том, как пробиться в ряды первостатей¬

ного столичного купечества, и довольствовался скромным торго¬

вым разрядом.

В своей книге Орленев рассказывает про богатого сибирского

купца, который вел большие дела с его отцом, неожиданно обан¬

кротился и, не зная чем возместить долг, нашел такой выход —

прислал в виде скромной компенсации четыре больших ящика

с книгами; в трех из них были театральные пьесы. Николай Ти¬

хонович, поначалу удивившись фантазии своего несчастливого

клиента, вскоре стал усердным читателем этих пьес. Со слов

3. Г. Дальцева, театрального деятеля и актера, в молодости вы¬

ступавшего в труппе Орленева, а на склоне лет собиравшего ма¬

териалы для книги о нем, нам известны некоторые подробности

этой истории. Банкротство купца отразилось на кредитах Орлова,

он потерял большую сумму, и ему пришлось как-то изворачи¬

ваться, чтобы выбраться из стесненного положения. Но три

ящика с пьесами в глазах Николая Тихоновича представляли та¬

кую ценность, что, расплатившись с неотложными долгами, он

стал посылать деньги разорившемуся купцу в Сибирь.

Служить только выгоде ему было скучно, а иногда и тягостно.

Живи Николай Тихонович на двадцать лет позже, он, возможно,

стал бы толстовцем, хотя, я думаю, ненадолго, потому что, не¬

смотря на религиозность, натура у него была неутомимо деятель¬

ная. Ему трудно было сосредоточиться на самом себе, замкнуться

в духовном мире, при том, что в саморазвитии он далеко обогнал

своих компаньонов и конкурентов. Он жаждал дела, но не пред¬

ставлял себе, каким оно может быть, если исключить из него эле¬

мент приобретательства. Удивительно, что он не ударился в за¬

гул, как горьковские купцы. Но его здоровая крестьянская при¬

рода противилась всякой душевной патологии, может быть, еще

и потому, что в своей семье он видел слишком много страданий и

болезней. Он жил неспокойно, годы не принесли ему отдохнове¬

ния, напротив, с возрастом обострилась его впечатлительность;

серьезные испытания он переносил стойко, а какая-нибудь улич¬

ная сценка или случайно прочитанная книга могли у него вы¬

звать душевное потрясение.

Однажды, уже во второй половине восьмидесятых годов,

ему попалась небольшая брошюра, озаглавленная «Можно ли

Алфавит

Похожие книги

Жизнь в искусстве

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.