Грех матушки Марии

Шипунский Всеволод

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Грех матушки Марии (Шипунский Всеволод)

Грех матушки Марии

Отец Феофан, в миру Николай, окончивши курс семинарии, сразу и женился, был рукоположён и получил приход. Приход был хороший, зажиточный, прихожан без малого тысяч пять.

На последнем году учёбы к семинаристам приходили знакомиться девки – тоже все набожные, строгие, постницы. Заглядывали ласково в глаза, старались угадать суженого. Семинаристы смущались, опускали очи долу, но знакомства не чурались – для получения прихода нужна была матушка, это знали все. Холостым приход не давали - долго ли до греха с прихожанкой! Негоже святую церковь позорить.

Девки в платках, в тёмных закрытых платьях стояли вдоль стен, кто с рукоделием, кто с пирожками да ватрушками в холщёвых мешочках, кланялись и предлагали семинаристам: «Отведайте, батюшка!» Семинаристы тоже кланялись и принимали; в трапезной открывали и пробовали. В мешочках находили и записку с именем той, что приготовила, с какой-нибудь припиской: «Хлеб наш насущный дашь нам днесь», «Спаси и сохрани!», «Испекла раба Божия, и ваша тоже - Наталия», или другое.

Сам отец Феофан был худ, длинен, лицом строг, бороду имел тёмную, густую, а глаза синие, яркие. Девка Мария как увидала эти глаза, ещё издали, так сердце её и прыгнуло: «Мой будет!». Продвинулась навстречу и, как проходил он мимо, выступила да поклонилась в пояс: «Примите, батюшка, гостинец, не побрезгуйте…». «Спаси Бог, сестрица» - строго ответил, но посмотрел ласково, в глаза заглянул, да и осмотрел её всю. Лицо простое, круглое, чистое, глаза добрые, сама вся в теле. Справная матушка!

В другой раз Мария уже знала, кому несёт свой подарочек, ждала, когда ОН покажется. Тогда уже разговорились, расспросили всё друг про дружку, по двору семинарии прогуливались, а когда прощались, Николай руку её долго держал: «Приходите ко мне, сестрица, буду ждать!»

В третий раз было уже всё между ними сговорено.

* * *

По окончании учёбы совершили обряд венчания, и отбыли в свой приход. Дом церковный был хороший, бревенчатый, тёплый, подворье широкое. Жили хорошо, душа в душу. Через четыре года было у них уже трое ребятишек.

Матушка и раньше была не худа, а теперь стала дородна, округла, весила пудов шесть, а то и более, но талию имела на удивление тонкую и гибкую. По хозяйству управлялась легко, играючи: полы в доме всегда были свежевымыты, всюду лежали цветастые яркие половички, пахло свежей выпечкой да наваристыми щами. Чистый рушник висел на вычищенных образах; светло горела лампадка. Чада всегда вымыты, причёсаны да накормлены. А уж какой запах в доме был на святую Пасху, когда матушка замешивала, а на другой день выпекала пасхальное тесто! Какой стоял божественный аромат куличей - чудо из чудес!..

- Вот ты как узка-то в талии, Марея Дормидонтовна! – говорили ей соседушки. – И как тебе удаётся? Уж вся как есть круглая да пышная, а талия – ну чистая оса!

- А у меня, милые, бабушкин рецепт, - отвечала матушка. – Фасоль рассыпать. Вот рассыплю фасоль-то, да наклоняюся и собираю. Да за каждой фасолиной наклонюся, по единой подбираю-то! Вот так сто, а то двести поклонов в день и отобьешь… Поясницы сперва совсем не чуешь, зато потом такая гибкость появляется! Вы попробуйте, милые! Я хоть вперёд, хоть назад теперь изогнуся, мне всё нипочём...

Батюшка любил матушку, всегда сильно вожделел её, хоть и боролся с похотью всеми силами. Ложась с матушкой в постель, сначала долго стоял на коленях перед образами, молился и просил уберечь его от бесовского каждодневного вожделения. И ложился вроде умиротворённый, благостный, но коснувшись случайно матушкиных округлостей, хоть и через рубаху, чувствовал воздымание плоти. Матушка его опасений не понимала и это воздымание грехом не считала.

- Батюшка ты мой, - говаривала она. – Да какой же это грех? Ведь господь повелел всем тварям жить по парам. А мужьям - да с жёнами… Иначе и деточки бы не рожались!.. Сказано ведь: плодитеся и размножайтеся! Вот давай-ка я рубаху-то подыму, а ты и забирайся на меня! забирайся, миленький!.. Уж я тебя обойму, приласкаю!..

- Вот бес тебе в ребро! – скрипел зубами батюшка. – Да ведь похоть это всё бесовская! Это не срамно творить токмо для чадозачатия! А у нас чад-то сколько уже?

- Трое всего, разве много?

- Да уж немало!.. и потом, сказано, что плотские радости да утехи – по воскресеньям. А в постные дни скоромного нельзя…

- Не гневи бога, батюшка! Зачем ты меня мучаешь? Чего ждать-то столько? Давай ещё чадушко сотворим… четвёртого. Разве плохо будет?

Иногда дух батюшки бывал сильнее плоти, и он решительно отворачивался от матушки. Тогда матушка обиженно поворачивалась на левый бок, и большой округлый зад её сиротливо и одиноко возвышался над кроватью.

Ежели побеждала плоть, то батюшка, не единожды ещё перекрестив лоб и испросив у господа прощения, забирался-таки на матушку и тонул в объятиях её пышного тела. Она, задрав рубаху до шеи, соединяла вместе свои арбузные груди и в томлении подавала ему, а он щекотал их бородою и сосал большие, как финики, соски. Матушка быстро достигала вожделения, охватывала батюшку руками и ногами, и тогда вздыбленная плоть его сама находила свой путь и погружалась в её ждущие нежные хляби. «И-и-и, батюшка ты мо-ой! – тоненько стенала тогда матушка.
- Накажи ты меня, грешницу! Накажи как следуи-ит! Не жалей, миленьки-ий!» И батюшка, обхватив обеими руками необъятный матушкин зад, наказывал блудницу не за страх, а за совесть.

Не то бывало по субботам! Матушка сама топила баньку на огороде, небольшую и чистенькую, приготовляла венички, квасок из погреба, чистые рубахи и рушники, наносила воды из родника. Полки в баньке были у неё вычищены скребком и светились белесым древесным цветом, бочка полна была ключевой водицы, от печи шёл ровный сильный жар.

Когда отец Феофан, отслужив вечернюю службу, заходил на подворье в своей нарядной шёлковой рясе, матушка первым делом вела его за стол.

- Перекуси, батюшка, - говорила она. – Пирог вот у меня с рыбой. Такого осетра мужики притащили, что твоё полено. Щи ещё вот, с говядиной. Садись, батюшка, откушай...

Отец Феофан снимал скуфью, мыл руки, повернувшись к образам, крестился троекратно и усаживался. Матушка отрезала свежего ржаного хлеба, наливала большую стопку крепкой брусничной настойки. Пока батюшка выпивал, она ставила перед ним солёных груздей на закуску, да наливала духовитых щей в деревянную нарядную миску. Щи были наваристы, густы; из золотистой их поверхности выглядывал смачный кусок мясистой булдыжки.

Батюшка откушивал со всей серьезностью, истово, иногда с улыбкой поглядывая на матушку. Матушка не садилась есть с ним - она всегда делала это заранее, а только не отрывала от него умилительного взора.

Потом шли пироги с вязигой и вторая стопка настойки; на закуску матушка ставила холодец из свиных ножек и домашней свиной колбаски, обжаренной на смальце.

- Свинья-то добрая была, - говорила матушка, подкладывая батюшке на тарелку. – Толстая да здоровая была Хавронья... Кровяной колбаски не подать ли? с гречей... Глядишь, батюшка, и сам потолстеешь. А то вон в приходе говорят: и чего это батюшка наш такой худой да дохлый... Читает «за здравие», а вид у него такой, что получается «за упокой». Не кормит его, бают, матушка...

- Экий вздор несут! – возмущался отец Феофан.

- Ты закусывай, закусывай, батюшка! Не переживай... Потом отдохнёшь, и в баньку пойдём, - на распев, с намёком говорила матушка. И батюшка смирялся.

* * *

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.