Мамка искать будет?

Кожевников Алексей Венедиктович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Мамка искать будет? (Кожевников Алексей)

Мамка искать будет?

Вчера весь день Наташка просила хлеба, одну только корочку. Брат Авдейко уговаривал потерпеть, не мучить мамку. Сегодня Наташка замолчала и только тусклыми глазами смотрела на мать.

— Голову больно, — жаловалась девочка.

Засни, Наташунька.

Ложилась девочка, ворочалась.

— Спи, спи…

Неохота.

И девочка вставала. Когда видела — кто-нибудь ел, — голодом загорались глаза, блестели, как острые тонкие гвоздики. Авдейко ходил, тянул руку. Дали много денег, целую кучу денег, а торговка на все эти деньги дала только несколько обрезков хлеба.

— Эти не ходят, бери назад… — вернула она часть бумажек.

Авдейко развёл руками, удивился он, что хлеб так дорог.

— Да-да… Деньги — все мелочь, рубли, пятерки, а фунт стоит 450 рублей.

И дала немного хлебных обрезков. Ели Наташка, Авдейко. Мать не ела. Гладила по волосам ребят, ласкала их.

— Ешьте, ешьте…

Поели — и не наелись. У Наташки только разболелся живот, а Авдейко жевал пустым голодным ртом и ворчал голодным щенком:

— Хочу, хочу…

Мать ушла доставать хлеба. Ребята сидели на Рязанском вокзале.

— Хлеба, корочку одну… — тянула Наташка.

— Пойдем просить, надоела. Клянчишь!

Ходили вдвоем по вокзалу и просили. Наташка из-за Авдейкиного плеча тянула ручонку и неслышно шептала:

— Подайте…

Возвращались на свое место. Матери не было. Не пришла она и поздней ночью, когда всех выгнали с вокзала на площадь, закрыли двери, но не потушили огней. Наташка и Авдейко жались снаружи к дверям, тянулись к пылающим электрическим лампам в вокзале. Не открывалась дверь.

— Пойдем, Наташка, попросимся ночевать.

Ночной мороз пробирал Авдейку в легком картузишке, холодными стрелками покалывал тело через ветошный пиджак. Снег лизал, голые ноги через дырья в разбитых валенках. Наташка куталась в одеяло. Большие мамкины башмаки на ногах замерзли и холодили льдом.

— Мамка придет…

— В вокзал и ее не пустят… завтра найдём мамку.

За голую холодную ручонку вел Авдейко сестренку. Трусцой бежала она, маленьким прыгающим шариком по рытвинам улицы. На темной бесфонарной Рязанской улице прохожие неожиданно появлялись, пугали…

— Дяденька, ночевать бы где? — спросил Авдейко.

— Не знаю я, вы чего — беспризорные?

— Вокзальные мы… Ночевать бы, ей холодно.

— Не знаю.

И прохожий скоро затушевался в темноте, так скоро, будто нарочно спешил…

Освещенные окна дома манили. Толкнулись ребята в ворота, калитка приоткрылась, загремела цепью и разбудила дворника.

— Чего здесь делаете, надоть вам что?

— Спать… Она замерзла.

— Не постоялый здесь, не ночуют.

— Холодно, дяденька!

Распахнул дворник тулуп, ворот откинул и глянул на ребят.

— Да какие маленькие, откуда вы?

— Вокзальные.

— Вот оно… Некуда у меня, — идите в Ермаковку.

— Не знаю, где.

— Назад иди. К вокзалу придешь, под мост налево, там спросишь — прохожие будут… Мать-то где?

— За хлебом ушла.

— И не пришла. Бросила, знать… Неподвижной каменной фигурой стоял дворник, а ребята уходили: две маленькие фигурки маячили в темной ночи. Маленькие черные тени.

— Эй, посторонись!

Извозчик промчался, снежная пыль брызнула от лошадиных копыт.

Часто и настойчиво гремел трамвайный звон с дребезгом.

— Это трамвай, Авдейко? Я ездила с мамой, поедем теперь. Тогда мы ехали далеко далеко, там лес и дома уже маленькие. Нас чаем напоили и накормили, а мне конфет на дорогу дали.

Авдейко помнил это: мамка ездила поступать на службу, не поступила, чаем только напоили.

Гремел трамвай, синие огни стругал с проводов. Загляделись на них ребята.

— Сгорит, пожар?

— Погорит, а не сгорит… Железо не горит.

— Хорошо, стой, погляжу я…

Засмотрелись на убегающий трамвай, как он в глубине Каланчевки сыпал световые брызги, загорался и потухал — не сгорал.

У инвалида, вокзального попрошайки, узнали, где Ермаковка. За длинной очередью оборванцев и нищих, темных и молчаливых людей, пришли к кассе.

— Деньги. По 20 копеек в день золотом… по курсу дня!

Задрожала рука Авдейки, протянутая в кассу.

— Деньги плати… не задерживай… — торопил кассир.

— Нету.

— Скорей там поворачивайся! — закричали задние.

— Не дают, деньги надо.

— Не дают?..

И непонимание отразилось в часто замигавших глазах Наташки.

Вышли в Орликов переулок. Танцевали тонкие острые плечики Наташки, и рука ее в руке Авдейки сжалась в ледяной кулачок.

— Может, мама пришла — сходим?.. — попросила она.

На озябших, несгибающихся ножонках добежали до Рязанского вокзала. Опять бессильные толкались в закрытую дверь. В вокзале немерцающие электрические огни… Не пустили. Парой прыгающих комочков спускались по Рязанской улице дальше, глубже, мимо темных неосвещенных домов, под свет единственного фонаря в Мало-Ольховском переулке.

— Авдейко! — дернулась Наташка, присела… — Ноженьки, не могу!..

Слезы мерзли на ресницах и белой оправой опушили глаза.

— Где мерзнет? Согрею…

— Руки, коленки… пальчики на ногах… уши, нос…

Авдейко взял Наташкины руки и согревал их теплом своего дыханья.

— Ноги сюда, в шапку…

Снял Авдейко свою шапку и одел ее на Наташкины ноги…

— Прижимайся ближе, теплей.

Сам Авдейко израсходовал теплоту и похолодел.

— Теплее теперь, хорошо… Пойдем!
- позвала Наташка.

— Мерзну я, не могу — ноги не владеют…

— Я буду греть.

И Наташка дышала на руки Авдейки, на побелевший нос…

Тротуаром проходил человек, остановился над ребятами и постоял, как черный молчаливый вопрос… Ушел.

Грели друг друга Авдейко и Наташка, не согревались, больше холодели, не было тепла в маленьких голодных тельцах.

Пробовали пойти, доползли только до заборчика, в двух шагах, приткнулись к нему, прикурнули, четыре мерзлых кулачонка сжали вместе и грели несогревающим дыханьем.

Малый Ольховский — в провале домов лежал как изогнутый немой вопрос. Фонарь качался под ветром. Пусты тротуары.

— Мамка пришла, может, искать будет? — понял Авдейко Наташку по губам, не услышал беззвучного голоса замерзающей сестренки.

Слепец-Мигай и поводырь Егорка-Балалайка

— Егорка ты это?

— Я, я, не узнаешь?

— Не узнаю, — ходуном в глазах. Свет уходит, рвет глаза… Карусель — кругом… пошел и зазрел под лестницу — вывели ладно… Своди меня…

Егорка повел Мигая в уборную. Мигай давно, с тех пор как на Украину эвакуировался и в одном вагоне с чувашскими детьми ехал, получил трахому. На Украине в хуторе жил, пыльная работа была — бороньба, молотьба, выела пыль глаза трахома веки вывернула, зрачок кровью налился.

За мигающие без останову глаза Мигаем прозвали… Из Сидорки Мигая сделали.

Уехал с Украины Мигай, как узнал, что урожай в Чувобласти.

Мамку надо было найти. Уехала она с Мигаевой старшей сестрой и грудным братишкой Еремкой от голоду в места хлебные и сытые. Сидорку в эшелон сдали на Украину вместе с Егоркой-Балалайкой.

В Москве проездом Мигай: на казанский поезд попасть надо, в Чувашию чтобы. Егорка с Украины провожает его. Дока парень, — недели не живет в Москве, а уж товарищи завелись.

— Ревет… темень облегает — густая…

— Не тронь ты глаза, — хуже руки грязные… Садись вот здесь…

— Мы на Казанском?

— Говорил я — на Казанском, забыл? Сегодня с Курского перешли.

— Отойдут вот глаза, поеду домой. Работника-мужика там надо, работа немалая, после голоду… Уезжали, — избу разбитым вороньим гнездом оставили, скотину, всю голод подобрал. Думали сарай перетряхивать и плуг купить. Во всей деревне плуги, а у нас да у Карпа сохи: не свой-чужой век живут… Не удалось… Еремка ходит и говорит, чай… два года — не понюшка табаку… Помочи мне глаза, рвет… ой… о… о!..

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.