Чешские юмористические повести

Гашек Ярослав

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Чешские юмористические повести (Гашек Ярослав)

Обличия смеха, или Странствие за чешской юмористической повестью

1

Можно без преувеличения сказать: мировую известность чешской прозе первой половины XX века принесли прежде всего два писателя — Ярослав Гашек и Карел Чапек. Причем оба по преимуществу как романисты-сатирики. Но «Похождения бравого солдата Швейка» и «Война с саламандрами» возникли не на пустом месте. Эти два дерева-великана окружены буйным подлеском. Среди пород, образующих его, примечательными экземплярами представлена юмористическая повесть.

В XIX веке повесть была преобладающим жанром в чешской прозе. За два с лишним столетия, когда страна находилась под чужеземным игом, национальная литература почти перестала существовать, и далеко не сразу возникли условия для рождения романа. Эволюция прозаических жанров вслед за рассказом, очерком, сказкой выдвинула на литературную авансцену повесть. Одной из таких ранних чешских повестей была повесть юмористическая. Появилась она в 1842 году и называлась «Начинающий юрист в провинции, или Странствие за новеллой» (в чешском языке для повести нет соответствующего термина, и она выступает под псевдонимом рассказа, новеллы, как в этом случае, а то и романа).

Франтишек Рубеш, отправивший своего героя на поиски повести, и был, в сущности, зачинателем чешской юмористики. В 1841 году он основал первый чешский юмористический альманах. На обложке был изображен шут короля Иржи из Подебрад — Ян Палечек, который вместе со сказочным глупым Гонзой и кукольным Кашпареком олицетворял для всех чехов народную смеховую традицию. Рубешовский юмор пробуждал интерес широких демократических слоев чешского общества к печатному слову, подготовляя читательскую аудиторию для политических газет и сатирических журналов эпохи революции 1848 года.

Духом революции было проникнуто творчество самого крупного чешского сатирика XIX века Карела Гавличека-Боровского, автора острых эпиграмм и замечательных поэм — «Тирольские элегии», «Король Лавра», «Крещение святого Владимира»,— беспощадно высмеивавших австрийскую бюрократию и клерикалов. Подобно «Горю от ума» Грибоедова, они сначала ходили в списках, а первое издание «Тирольских элегий» появилось в переводе на русский язык в России.

Если Гавличек поднял на европейский уровень чешскую стихотворную сатиру, то Ян Неруда сделал это в юмористической прозе. Его книга «Малостранские рассказы» (1878) — едва ли не самое значительное произведение чешской литературы XIX века — открывается и завершается юмористическими повестями: «Неделя в тихом доме» и «Фигурки». Неруда писал: «Рубеш смеялся, а под смехом таилась слеза» [1] . С гораздо большим основанием, чем к непритязательной, с нынешней точки зрения, прозе Рубеша, эти слова можно отнести к самому Неруде, юмор которого, как и юмор Сервантеса, Диккенса, Гоголя, Чехова, вызывает не столько громкий смех, сколько улыбку «сквозь слезы». Его мудрая, полифоническая, проникновенно человечная проза вскрывает трагикомизм обыденного, за внешне незначительным обнаруживает философски глубокое. Юмор соседствует с сатирой, описанием нравов, поэтическим лиризмом.

В конце XIX века традиции сказочно-аллегорической фантастики в сатире и юморе продолжил наследник Гавличека — Сватоплук Чех. Линию нерудовских «фигурок» с наибольшим успехом развивал Игнат Герман. Оба они художественно воплотили тип самодовольного и ограниченного чешского мещанина. Герой повестей Чеха «Правдивое описание путешествия пана Броучека на Луну» (1888) и «Новое эпохальное путешествие пана Броучека, на этот раз в XV столетие» (1889) — пражский домовладелец. И среди эфемерных лунных жителей, и среди воинственных свободолюбивых гуситов он остается самим собой — эгоистичным обывателем, равнодушным ко всему, что не касается его утробы и кармана. Под стать ему и мастер малярных дел Конделик из юмористического романа Германа «Отец Конделик и жених Вейвара» (1896). Впрочем, и Чеху, и Герману были еще свойственны иллюзии. Им казалось, что современное им чешское общество имеет все предпосылки для здорового и гармоничного развития. Нужно лишь избавить его от чужеземного гнета, оградить от разрушительных влияний, излечить от пороков.

Игнат Герман редактировал популярный юмористический журнал той эпохи «Шванда-дудак» («Шванда-волынщик»), названный по имени легендарного музыканта-самородка. Здесь была напечатана и повесть Карела Матея Чапека-Хода (1860—1927) «Дар святого Флориана» (1902).

Уже в этом раннем произведении писателя, прославившегося позднее большими эпическими полотнами, проявилась глубокая народная мудрость и умение необыкновенно пластично изображать людей и быт.

К «научным» предпосылкам фантастического сюжета автор относится с иронически-пародийной беззаботностью. Чех переносил обыденного героя в необычные условия. Чапек-Ход, с помощью сказочной, фантастической гипотезы, заставляет необычное врываться в обыденность. «Чудо», фантастическое предположение приводит в действие общественный механизм, и мы становимся свидетелями своеобразного литературно-социологического эксперимента. В этом смысле К. М. Чапек-Ход предвосхищает романы-антиутопии Карела Чапека. Писатель выходит за рамки провинциального мирка, рисует крупную политическую аферу. В буржуазном мире «чудо» неизбежно и безотлагательно становится предметом купли и продажи. Герой повести, деревенский староста Флориан Ировец всячески спекулирует доставшимся ему «даром», но и сам он становится объектом политической спекуляции.

Персонажи Чеха и Германа были типичными бюргерами. Флориан Ировец — зажиточный крестьянин. В чешской литературе XIX века, от Тыла и Немцовой до Галека и Светлой, крестьянин был носителем положительных черт национального характера. Лишь в 80—90-е годы чешские писатели-реалисты и натуралисты разрушили представление о патриархальной сельской идиллии. У Чапека-Хода мы остро ощущаем социальное расслоение деревни. Сельские девушки мечтают стать горожанками, а в качестве представителя чешской деревни выступает не добродушный и наивный рубаха-парень, как, например, в известной пьесе-сказке Тыла «Шванда-дудак», а прижимистый, расчетливый и хитрый кулак.

С изрядной долей насмешки рисует автор и провинциальный городишко Цапартицы. Достаточно упомянуть сатирический образ казначея ссудной кассы Бедржиха Грознаты и портрет комически важного цапартицкого бургомистра.

«Порой сатира рождается сама собой; не только поэты, но и народы творят сатиру…» [2] — писал Гавличек-Боровский. На рубеже веков политика чешской буржуазии обретает карикатурные черты. Патриотизм вырождается в демагогию, политика — в политиканство. Торжественные ритуалы заменяют подлинную борьбу. В политическом фарсе, наряду с буржуазными группировками, участвуют и реформистские рабочие партии. Все это находит сатирическое отражение на страницах повести. Особое внимание Чапек-Ход уделяет провинциальной журналистике, с нравами и полемическими приемами которой он был хорошо знаком по собственному опыту.

И все же в предисловии к «книге юмора», куда писатель включил и свою «сатиру», он признавался в любви к родному краю, подчеркивал, что комические стороны поведения, быта, говора земляков он хотел отразить «без злого умысла».

Чешский юго-запад — богатейшая фольклорная резервация. Живут здесь ходы — потомки древних свободных поселенцев, несших пограничную службу и потому получивших от чешских королей особые привилегии. В центре Ходского края, городе Домажлицы, сохранилась старинная архитектура. Местные крестьяне долго не расставались с яркими народными костюмами и своеобразными обычаями. Говорят здесь на ходском диалекте. Этот край издавна привлекал внимание чешских писателей (Немцовой, Ирасека и других). Подобно тем из них, кто стремился к этнографической точности, Чапек-Ход крупным планом выделяет специфические бытовые детали. Однако утрируя и гиперболизируя подробности, он добивается прежде всего комического эффекта. Искры смеха высекаются и из речевого материала, поскольку на человека, привыкшего к нормам литературного языка, областной говор производит обычно комическое впечатление. Но это лишь одна из красок языковой палитры автора. Сюда добавляются нарочито книжные лексические и образные средства и архаическая громоздкость синтаксических построений, пародийная стилизация.

Тон повествования подчеркнуто беспристрастен и объективен. Недаром в заключительных главах писатель как бы наблюдает за событиями с церковной колокольни. И все же нет-нет да и проскользнет авторское «чувство». То в лирическом обращении к девам родного края, то в явной, хотя и окрашенной иронией, симпатии к тетушке Ировцовой. Один из чешских критиков не без основания заметил, что Чапек-Ход, которого считали холодным натуралистом, «по крайней мере столь же близок к Диккенсу, как и к Золя». «Пессимистическим юмористом» его делало не равнодушие к добру и злу, а отсутствие положительного идеала. Юлиус Фучик назвал его «единственным до глубины души честным консерватором». Сознавая иллюзорность представлений о патриархальной деревенской идиллии, Чапек-Ход все же не видел в современной жизни ничего более положительного.

2

Начало XX века в Чехии — период расцвета сатиры. Иногда она была выражением индивидуалистического критицизма, иногда оружием борьбы. Ирония и сарказм преобладают над юмором, который оказывается на периферии литературы.

Лишь один чешский писатель тех лет стал не только выдающимся сатириком эпохи, но и крупнейшим ее юмористом. Это был Ярослав Гашек (1883—1923).

Смех Гашека необыкновенно многолик. Тут и сатирический гротеск, и язвительная ирония, и объективный юмор, основанный на комизме характеров и ситуаций, и добродушный или грустно-меланхолический субъективный юмор, обусловленный авторским отношением к изображаемому.

Молодой Гашек писал преимущественно короткие очерки и юморески. Но во второй половине 900-х годов у него появляется тяга к более крупным литературным формам — циклу рассказов, сатирической хронике, повести. Чаще всего он обращается при этом к автобиографическому материалу или семейной-бытовой проблематике, столь характерной для бескрылой и мелкотравчатой буржуазной юмористики той поры. Но Гашек каждый раз полемизирует с традицией, взрывает ее изнутри.

Эдуард Басс, о котором пойдет речь дальше, утверждал, что жизнь Гашека — более выдающееся юмористическое произведение, чем все его творчество. Несмотря на известное преувеличение, в этих словах есть доля истины. Жизнь и литература для Гашека были неразделимы. Жизнь подчас становилась репетицией творчества. Даже самые фантастические и гротескные ситуации его произведений обычно имели автобиографическую подоплеку.

Прелюдией к повести Гашека «Счастливый очаг» (1911) был кончившийся разрывом брак с Ярмилой Майеровой и пребывание Гашека в психиатрической больнице после загадочного эпизода на Карловом мосту в Праге (Гашек влез на парапет, словно бы намереваясь прыгнуть в воду, что могло быть и очередной эксцентрической выходкой, мистификацией, и действительной попыткой покончить с собой).

Что именно Ярмила была прототипом героини повести энергичной Аделы Томсовой, Гашек прозрачно намекает в самом тексте: отвечая на запрос героини, редакция «Счастливого очага» обращается к ней — «Я. Г. в К.» (то есть — «Ярмиле Гашековой в Коширжах»). Не случаен и мотив сумасшествия, дважды возникающий в повести. Но автобиографические моменты, разумеется, лишь трамплин, от которого отталкивается фантазия писателя.

По первому впечатлению «Счастливый очаг» — литературная пародия. Любимым чтением Гашека были разделы практических советов, читательских писем и объявлений в газетах, а также всякого рода специализированные издания (католические журналы, журналы для детей и т. д.). Глупость и пошлость здесь часто сами выставляли себя на показ. По собственному признанию писателя, от подобных «документов эпохи» он получал не меньше удовольствия, чем другие от чтения юмористики. Объектом постоянного насмешливого внимания Гашека была и феминистская пресса. В 1908 году Гашек сам помогал редактировать журнал «Женски обзор» («Женское обозрение»), что не помешало ему написать здесь же (правда, в адрес конкурирующего с журналом издания): «…женщины, не обращайте внимания на политические события, выписывайте „Чешское домоводство“, прочтите фельетон о фартуке и не вмешивайтесь в социальное движение» [3] . В этом ироническом призыве, очень ярко характеризующем направленность феминистских изданий,— лучшее объяснение того, почему Гашек занимался столь, казалось бы, незначительным предметом. Писатель полемизирует с мещанским представлением о семейном счастье, с мыслью, будто уютное гнездышко — единственный залог благополучного супружества, вскрывает внутреннее противоречие, присущее феминистской печати: с одной стороны — требование освободить женщину от домашнего рабства, с другой — масса советов и рекомендаций, погружающих ее в домашние заботы.

К самим идеям феминизма Гашек относился не без иронии, считая, что смешно решать женский вопрос, если «о мужском вопросе вообще нет речи». В чешской «женской» прозе, у таких, например, писательниц, как Ружена Свободова или Ружена Есенска, обычно фигурировали тиран-муж и жертва-жена. Гашек выворачивает эту ситуацию наизнанку и доводит феминистскую доктрину до абсурда. В «Счастливом очаге» Гашек пользуется тем же приемом, что и в рассказах о бравом солдате Швейке. Этот прием можно было бы назвать эпической иронией. Свято следуя советам редакции, Адела Томсова наглядно демонстрирует их нелепость, так же как Швейк, беспрекословно исполняя приказы, вскрывал уродливость и бессмысленность милитаризма. Обращаясь к иронии, Гашек использует разновидность комического, которая была наиболее характерна для чешской литературы его времени, но гиперболизирует прием, доводя его до полуфантастического гротеска. Интересно сопоставить повесть чешского писателя с рассказом английского юмориста Джерома К. Джерома «О великой ценности того, что мы намеревались сделать» (из сборника «Еще праздные мысли», 1898). Джером вспоминает о журнале «Мастер-любитель», редакция которого давала читателям советы, очень похожие на те, что публиковались в «Счастливом очаге». Рассказав о комических результатах нескольких таких рекомендаций, он не знает, что делать далее с избранным мотивом, и уходит от него в сторону. Когда же читаешь повесть Гашека, кажется, будто автор заключил с кем-то пари, обязавшись придумать по крайней мере тысячу и один нелепый совет и показать все вытекающие из них комические следствия. Иронизируя над феминизмом, писатель заодно поражает и свои постоянные мишени — церковь (пародирование десяти евангельских заповедей) и полицию (сцена в участке). Гашек делает иронию зримой, буффонно-издевательской, утрируя чудачества и причуды, прибегая к типично фарсовым положениям и мотивам. Нелепость жизненных мелочей, тяготеющих над человеком, становится зловещей, трагикомической, причем комический эффект у Гашека часто основан на алогизме. Все это напоминает Марка Твена с его столь характерными для американского юмора «геггами». Близость двух писателей не случайна. Оба они сформировались как юмористы в народной среде, ценящей не столько описательный бытовой юмор, сколько анекдот, смешную и необыкновенную историю, гиперболу и абсурд. Сатирический объект поражается косвенно — приемом доказательства от противного (журнал, именующий себя «Счастливым очагом», становится виновником семейной трагедии), собственно сатира как бы отодвигается на задний план, в то время как читатель увлечен безудержной игрой фантазии, стихией жизнерадостного веселья.

3

Первая мировая война похоронила габсбургскую Австро-Венгрию. Литературными могильщиками ее стали в Чехии Ярослав Гашек («Похождения бравого солдата Швейка» — это прежде всего грандиозная сатирическая отходная) и многие другие сатирики. Война приучила писателей к глобальным масштабам мышления. Память о ней живет в сатирических утопиях Карела Чапека и Иржи Гаусмана. Чешская сатира обнажает старые габсбургские корни в действительности молодой республики, показывает, как государственный аппарат превращается в машину для угнетения трудящихся, предупреждает о фашистской угрозе. Большинство сатирических произведений 20—30-х годов выходит из-под пера коммунистов или писателей, сочувствующих компартии (Гашек, Ольбрахт, Ванчура, Гаусман, Карел Конрад). Но суровая и противоречивая обстановка межвоенных десятилетий, рекламная шумиха, политическая демагогия, то и дело раздающиеся залпы из жандармских ружей, однообразный гул и еще более угнетающее молчание станков не заглушили и доброго, жизнерадостного смеха. Одно из доказательств этого — юмористическая «спортивная» повесть Эдуарда Басса «Футбольная команда Клапзубы» (1922).

Эдуард Басс (1888—1946) — настоящая его фамилия Шмидт,— в прошлом молодой бунтарь, друг Гашека, в 1921 году поступил в редакцию либеральной буржуазной газеты «Лидове новины» и вместе с братьями Чапек, Карелом Полачеком, Яромиром Йоном и рядом других писателей-демократов занял общественную позицию, которую можно было бы назвать центристской. Он прекрасно видит и отчетливо сознает недостатки и противоречия капиталистической Чехословакии, остается верен народным идеалам, но надеется, что в рамках республиканского строя можно найти такое решение общественных проблем, которое в конечном счете удовлетворит всех. Такова социальная основа его юмора.

Обращаясь к спортивной тематике, Басс откликался на запрос времени. Начало XX века было порой расцвета чешского футбола. Победы на зеленом поле представляли для чехов не только спортивный интерес — они символизировали укрепление престижа молодого самостоятельного государства, вселяли веру в талант и волю простого человека. Эдуард Басс с детства ценил силу и ловкость, был завсегдатаем спортивных залов, площадок и стадионов, хотя самого его, по свидетельству друзей, едва ли выдержал бы какой-либо гимнастический снаряд (в книге о команде Клапзубы писатель наделил своей наружностью лондонского чеха, «неистового спортсмена» Винценца Мацешку). Он относился к числу ревностных болельщиков пражского спортивного клуба «Славия» и увековечил золотую эру чешского футбола в веселом повествовании, адресованном «мальчуганам маленьким и большим».

«Футбольная команда Клапзубы», как и «Дар святого Флориана»,— современная сказка. Сказочная традиция чрезвычайно характерна для чешской литературы вообще и особенно для чешской литературы начала 20-х годов. Сказка помогала ей установить контакт с народной аудиторией. Эдуард Басс называл современных писателей новоявленными сказочниками. При этом он делал лишь одну оговорку: «Сказочник не скрывает, что ведет нас в царство фантазии, тогда как мы, позднейшие его последователи, считаем делом своей чести соединить фантазию с реальностью. Мы птицеловы фактов…» [4] Контраст сказочности и фактов повседневной действительности придает истории о подвигах старого Клапзубы юмористический колорит.

В повести есть все, что должно быть в сказке: персонажи, обладающие сверхъестественной ловкостью и удачливостью; встреча героя-крестьянина с королем и принцем; мотив загадки и чуда; вознагражденная добродетель. Вставная новелла о дедушке Клапзубов звучит как некая притча (внуки следуют его заветам подобно двенадцати апостолам). Басс широко пользуется пословицами и поговорками, а многим сентенциям старого Клапзубы придает форму народных изречений. Гиперболизм народного речевого оборота реализуется и в сюжете: после победы клапзубовцев в Барселоне семьдесят пять испанских болельщиков лопнули от злости — буквально. Но клапзубовцы щеголяют в костюмах американского покроя, остроносых полуботинках, английских кепи. Вместо сказочного короля в книге выступает пожилой вежливый джентльмен, казалось бы, только по случайности носящий титул, а будничный вид принца Уэльского совершенно разочаровывает деревенскую детвору. Даже чудо выглядит вполне современно и прозаично — это всего-навсего надувные спасательные костюмы. Народная речь соседствует со спортивной терминологией, которую Басс знает досконально и вводит в нарочито гипертрофированных дозах. Иногда возникают своеобразные скрещения народной идиоматики и футбольного жаргона, а сказовые интонации перемежаются стилистическими приемами газетного репортажа.

В обрисовке старого Клапзубы и его жены Басс следует традициям чешской сельской прозы. Однако писатель отвергает натуралистические принципы изображения деревни. Он придает большое значение деталям, но, в отличие от Чапека-Хода, отбирает их подчеркнуто скупо. Зато какая-нибудь крупно выделенная деталь многократно комически обыгрывается (трубка Клапзубы). С большим тактом вкрапляет Басс в художественную ткань элементы деревенского диалекта, лишь изредка придавая языку народных персонажей местный колорит. А там, где писатель рисует события через восприятие этих персонажей, народная речевая стихия проникает и в авторскую речь.

Эдуард Басс был далек от какой бы то ни было идеализации деревни. Незадолго до «Команды Клапзубы» он написал «Три рассказа для бодрой деревни» (1919), где пародировал то представление о чешском селе, которое насаждала газета кулацко-помещичьей аграрной партии «Венков» («Деревня»). В самой повести присутствует чисто сказочный, но вместе с тем явственно социальный мотив — противопоставление бедняка Яна Клапзубы из Нижних Буквичек богачу Якубу Клапзубе из Верхних Буквичек. Басс недвусмысленно выражает симпатии трудовому люду и осуждение миру знатных и богатых. Но, подобно Тылу и Немцовой, он стремится к обобщенному изображению чешского национального характера. Писатель верит, что труд, честность, взаимная поддержка могут преодолеть все препятствия. Так забавное, юмористическое повествование незаметно и ненавязчиво превращается в прославление простого человека.

Юмор повести в немалой степени основан на выявлении, сопоставлении и столкновении разных национальных характеров (экспансивность испанцев, сдержанность англичан и т. д.). При всем патриотизме автора, повесть пронизывает идея международного взаимопонимания. В книге Басса немало серьезных мыслей о жизни и спорте. Клапзубовская философия — это философия гуманизма, демократизма и общечеловеческого единения. Но в повести есть все же налет утопической идиллии (только в сказке возможно, например, молчаливое взаиморасположение чешского крестьянина и полковника английской колониальной армии).

4

В том же году, когда на страницах «Лидовых новин» печаталась «Футбольная команда Клапзубы», в коммунистической газете «Руде право» была опубликована юмористическая повесть Владислава Ванчуры (1891—1942) «F. С. Ball». Свой футбольный клуб, столь же сказочно непобедимый, как и команда Клапзубы, Ванчура укомплектовал преимущественно представителями свободных профессий (художник, два поэта, актер, священник, два врача и т. д.). Эта разношерстная компания собутыльников, собиравшаяся в трактире «У двух кружек», отдаленно напоминала то в достаточной мере неоднородное литературно-художественное содружество, которое возглавлял сам Ванчура. Именовалось оно «Деветсил». Деветсил (по-русски: подбел) — скромный розовый весенний цветок, распускающийся раньше, чем у него появляются листья. В этом названии содержалась прозрачная символика. Организаторы «Деветсила», молодые деятели искусств, жившие предчувствием социалистической революции и исполненные веры в нее, видели в своем творчестве предвосхищение расцвета новой, пролетарской культуры. «Деветсил» был неоднороден. Одни (Иржи Волькер) призывали сделать искусство оружием борьбы, другие мечтали о романтическом прыжке в послезавтра, о праздничном искусстве будущего, напоминающем беззаботную детскую игру. Деветсиловцев привлекает народный балаган, цирк, луна-парк. Витезслав Незвал пишет стихотворный цикл «Семья Арлекинов», поэму «Удивительный кудесник», а в его водевиле «Депеша на колесиках» по сцене колесом ходит Паяц, украшенный лентой с надписью «Искусство». Критик Карел Тейге издает книгу «Мир, который смеется» (1928).

Владислав Ванчура был значительно старше и значительно вдумчивее других членов «Деветсила» и во многом шел своим путем. Он стремился соединить будничность и праздничность, изображение суровой действительности и яркую поэтическую образность, он ценил буйную фантазию и освобождающую энергию смеха, но, отдав дань беззаботной импровизации, стал подчеркивать значение конструктивного начала в искусстве, продуманной композиции. Творческое новаторство он, одновременно новатор и архаист, отнюдь не считал достоянием только XX века. Именно как новаторов он боготворил Рабле, Шекспира, Сервантеса.

Ванчура оказался единственным членом «Деветсила», который сумел соединить юмор и лиризм с эпической объективностью и драматической концентрированностью действия. Замечательного равновесия всех этих художественных элементов писатель достиг в повести «Причуды лета» (1926).

Здесь немало причуд стиля и поэтической образности. К авторской манере повествования, основанной на образных ассоциациях и контрастах, нужно привыкнуть. Она требует от читателя активности, соучастия. «Вот ветви и высокий столбик ртути, который подымается и опускается, напоминая дыхание спящего. Вот кивок подсолнечника и это лицо, когда-то грозное». Спокойное описание уступает место экспрессии. Черты лица, предметы, даже абстрактные понятия оживают. («Пускай подобреет нос, и надутые губы, так резко выпятившиеся на физиономии, пускай улыбнутся…») Развернутую характеристику заменяет деталь или иронический алогизм: «Ха,— говорил варский бургомистр, снимая карты,— у нас не зевают. Ге-гоп! Наш городок в спешке и благородном соперничестве приходит к шестому месяцу года без опоздания…» И Ванчура не утруждает себя изображением трактира, где бургомистр играет в карты, или расшифровкой смысла его слов. Читатель сам должен уловить юмористический контраст, возникающий от сближения «длинных волосатых ног» Дуры и небесного купола, равно отражающихся в бассейне, сам должен проследить за образной цепью: бассейн — сосуд — чарка — разгул — шабаш — помело — обыкновенная метла (главки «Антонин Дура» и «Дела современные и священнослужитель») — и восстановить пропущенные звенья образно-логической связи. Речь героев подчеркнуто условна. Перейдены все границы естественности и правдоподобия, нарочито стерто различие между языком повествователя и языком действующих лиц. Это речь ученая и фривольная, галантная и грубоватая, пересыпанная архаизмами, мудрыми сентенциями и комическими парадоксами. Приподнятый «штиль», которым изъясняются герои, резко контрастирует с провинциальной будничностью заштатного курорта. Однако он соответствует их претензиям на значительность, на верность определенным высоким принципам. Впрочем, эти претензии по мере развития действия частично развенчиваются.

Большую часть жизни Ванчура провел в городке Збраслав под Прагой. И в персонажах повести легко могли себя узнать его збраславские друзья. Но автор как бы переносит их в обстановку шекспировских комедий, а сами они преображаются, обретая обобщенные черты. В повести Ванчуры Антонин Дура — олицетворение флегмы и культа телесных упражнений, майор Гуго — новое перевоплощение воинственного и благородного Тривалина из итальянской комедии дель арте, а каноник Рох, в котором, по свидетельству вдовы писателя, многое от самого Ванчуры,— это живой кладезь философской и литературной премудрости. Традиционные для юмористической литературы чудаки именно своими причудами отличаются от заурядных обывателей. Четверо друзей представляют собой некую пантагрюэлевскую компанию.

Композиция повести не менее причудлива, чем ее стиль и ее персонажи. Произведение делится на множество главок с неожиданными названиями. Некоторые из них явно пародийны. Порой нам вспоминаются названия глав в романах писателей XVI—XVIII веков, порой — оглавление детективных и бульварно-приключенческих романов, а подчас улыбку вызывает нарочитое несоответствие названия главки ее содержанию. В делении действия на микроэпизоды сказалось увлечение Ванчуры кинематографом. Перед нами как бы кадры и титры кинофильма. Однако вся эта мозаичность, кинематографичность скрывает от наших глаз драматургическую конструкцию, отличающуюся классической ясностью и законченностью. «Причуды лета» — своеобразная эпическая комедия. В развитии действия явственно просматриваются пролог, несколько актов и эпилог.

Каков же смысл этой прозаической бурлески, где повседневность выступает в пышном архаическом облачении, о ничтожно-комическом рассказывается с пафосом, а возвышенное постоянно снижается и попадает впросак? Может быть, автор хотел посмеяться над женскими и мужскими слабостями, над односторонними пристрастиями героев? Или просто стремился к созданию комических ситуаций, к чистому юмору? Ведь когда Антонин Дура плавает по бассейну с зажженной сигарой в зубах или когда юная красавица Анна угощает каноника Роха окунем, пойманным его более счастливым соперником, смех не несет никакой социальной нагрузки.

В произведениях Ванчуры всегда присутствуют несколько содержательных планов. Обычно это и современная притча, имеющая общечеловеческое значение, и вмешательство художника в актуальную общественную полемику. Конкретно-исторический подтекст есть и в «Причудах лета». Без расшифровки его мы не можем во всей полноте понять смысл повести.

Что это за «смельчаки», которые в начале июня, когда «мая как не бывало», обретают мирный вид? Какое отношение к героям и содержанию повести имеет разговор одной из «маркитанток лета» и старого господина о том, что базилика, дерзко построенная в нарушение правил, и шляпа, десять сезонов бросавшая вызов обществу, в конце концов «привились», так что теперь «изъяны их — в порядке вещей»? Случайно ли в Кроковых Варах девять колодцев и названы они именами девяти муз (число «девять» вообще проходит через всю повесть)? И случайно ли сказано: «Тут приятели взялись под руки и зашагали в ногу, как хаживали когда-то, пока действовало хорошее правило: — Левой, левой, левой!»? Если учесть, что «Деветсил» порой расшифровывался как «девять муз» и что «Левый марш» Маяковского был переведен на чешский язык еще в 1920 году, если обратить внимание на то, что Антонин Дура сравнивает выступление Анны с манипуляциями «освобожденного» актера («Освобожденный театр», возникший в 1925 году, был секцией «Деветсила»), а сама Анна — урожденная Незвалкова и отец ее «стихи красивые сочинял», то станет ясно: «удивительный кудесник», которого ругает «обомшелая публика и бабы обоего пола», заявился в Кроковы Вары не столько из жизни, сколько из поэзии Витезслава Позвала, и проблематика повести тесно связана с судьбами литературно-художественного авангарда в Чехословакии.

«Как прекрасно быть кудрявым!» — вздыхает пани Катержина в конце повести. В этом вздохе звучит чуть грустная ирония автора и в адрес его остепенившихся персонажей, и в адрес искусства, уносящего человека в мир мечты, свободной фантазии и красоты, а затем, словно акробат с каната, срывающегося в реальную обыденность, обрекая своих почитателей на горькое протрезвление. Ванчура, несомненно, иронизирует здесь над коллегами по «Деветсилу», а в какой-то степени и над самим собой. Интересно, что и Незвал в поэме «Акробат» (1927), вслед за Ванчурой, которому, видимо, не случайно посвящено это произведение, описывает падение акробата, вступившего в состязание с «семилетним безногим ребенком в матроске» — символом человеческого горя. И в то же время Ванчура полемизирует с утилитаристским и вульгарно-социологическим подходом к искусству (главка «Хула на литературу»), говорит о том, что все существующее возникает из игры, что «иногда наступает пора бессмыслицы» и «смех не убавит солидности (не надо только смеяться слишком долго)». Главный же вывод повести — утверждение незыблемости мужской дружбы, верности тем «старым» временам, когда «смельчаки» шагали «левой, левой, левой». Ванчура призывает своих единомышленников, одиноких в окружении мещанского мира (главка «Эпизод окончен»), к взаимопониманию и снисходительности. Повесть «Причуды лета», которую Иван Ольбрахт считал «одной из самых очаровательных книг, когда-либо написанных в Чехии», и ставил рядом с «Бравым солдатом Швейком», раскрывает неисчерпаемое богатство человеческой натуры. Ее возвышенный стиль не только контрастирует с содержанием, но и соответствует ему, ибо герои Ванчуры, так же как герои Рабле, Шекспира, Сервантеса, напоминают нам о великих возможностях человека.

5

Если герои Ванчуры вопреки своим «конькам» и причудам полнокровные люди, которым не чуждо ничто человеческое, каждый из персонажей повести Карела Полачека (1892—1944) «Гедвика и Людвик» (1931) односторонен и ограничен.

Карел Чапек назвал Полачека писателем-монографистом. Многие из его книг посвящены исследованию определенной жизненной сферы, некоего «мира в себе». Эта методичность, систематичность юмора Полачека объясняется тем, что писатель считал художественную прозу чем-то очень близким науке. Под его исследовательским микроскопом в первую очередь оказывались микробы мещанства.

Чешский прозаик Франтишек Кубка вспоминает: «Полачек — в отличие от Карела Чапека — был настоящим юмористом, то есть человеком грустным. Я ни у кого не видел таких печальных глаз… Разве что у Зощенко» [5] . Сам Полачек всю жизнь мечтал написать по-настоящему серьезное произведение и с удивлением спрашивал: «Что в моих книгах вызывает смех? Ведь смеяться тут не над чем». И вместе с тем он считал, что всякое «добротно сделанное» литературное произведение содержит долю юмора, ибо обязательно раскрывает несоответствие между сущим и должным. Юмор «прочищает зрение», и сама реальность в сопоставлении с идеалом художника выступает как нечто фантастическое, уродливо-смешное, неожиданно парадоксальное. В повести «Гедвика и Людвик» писатель прибегает к нарочитому гротеску, парадоксальному сюжету, чтобы обнаружить комическое в самом обыденном и создать широкую пародийную панораму. Во внешне безыскусном повествовании престарелой барышни Гедвики Шпинаровой, льющемся естественно и непринужденно, как живая устная речь, и в то же время несущем явственный налет архаичности и книжности (ведь героине далеко за восемьдесят и воспитывалась она как читательница на весьма давних литературных образцах), перед нами проходит почти столетие жизни чешского провинциального городка.

В исторической перспективе и в скромных масштабах маленького провинциального городка многое из того, что претендовало на подлинный пафос, становится похожим на фарс. «Папенька» Рудольф, который видит крамолу в идиллических «Вечерних песнях» Витезслава Галека (1835—1874), у чешского читателя 30-х годов XX века мог вызвать только усмешку. Меж тем как в 1859 году, когда сборник вышел в свет, предубежденность бдительного жандарма против этого образчика «новомодной поэзии» не показалась бы столь карикатурной и неправдоподобной.

Мещанство — это прежде всего омертвение человека. Шаблон, трафарет, стереотип сковывают жизнь, лишенную творческого начала. Социальное положение, профессия накладывают на героев Полачека неизгладимый отпечаток, стирая индивидуальные черты. В повести действуют люди-автоматы, люди-схемы, и автор нарочито схематизирует сюжет: сначала мать становится счастливой соперницей дочери, затем отец отбивает невесту у сына; то супруг, то супруга оказываются под полным влиянием другой половины и живут ее интересами. Развитие сюжета идет зигзагами, что всякий раз связано с переломом в характере одного из родителей. Но это лишь замена одного стереотипа мышления и поведения другим. Персонажи Полачека убийственно серьезны, они преисполнены высокого мнения о собственной персоне и всячески стараются приподняться на цыпочки, чем-то придать себе значительность. Бывший лакей Мартин живет в мире представлений, почерпнутых им из бульварных романов, актер бродячей труппы Кветенский хвастает выдуманными связями с маркизами. Речевой трафарет Полачек воспринимал как свидетельство автоматизации мышления. Воспроизводя языковую рутину, он оттеняет духовное убожество и рутинное мышление героев. Полачек изображает мир, где вещи заслоняют человека, и потому характеристика персонажей часто дается через описание окружающих и как бы сросшихся с ними предметов.

Чешский литературовед З. К. Слабый заметил, что повествование у Полачека обычно состоит из вереницы юмористических сцен, но общий итог — сатирический. В «Гедвике и Людвике» диапазон авторского отношения к персонажам, замаскированного и образом повествовательницы, и внешней объективностью тона, весьма широк: от гневного отвращения до иронического сочувствия. Если тут можно говорить об авторской симпатии, то она принадлежит «детям». С наибольшей теплотой в повести говорится о ребячливом «папеньке» Индржихе. По горькому убеждению Полачека, только в детстве человек естествен, что проявляется и в языке. Почувствовав себя «взрослыми», Людвик и Индржих начинают говорить напыщенно. То же происходит с Гедвикой и Людвиком всякий раз, когда им приходится поучать родителей, изображать «взрослых». Светлый и радостный мир детства был главной духовной опорой Полачека.

6

Герой юмористического романа Карела Полачека «Михелуп и мотоцикл» (1935), когда ему доводилось слышать в эфире истерические выкрики Гитлера, поступал просто — поворачивал ручку волноискателя. Ничего не слышать и не видеть старались в ту пору многие. Иные надеялись задобрить фашистских «саламандр». 29 сентября 1938 года в Мюнхене Англия и Франция попытались откупиться от Гитлера пограничными областями Чехословакии. А 15 марта 1939 года гитлеровские войска вступили в Прагу. 1 июня 1942 года был расстрелян Владислав Ванчура, возглавлявший подпольный национально-революционный комитет чешской интеллигенции. 19 октября 1944 года в газовой камере Освенцима погиб Карел Полачек. Но даже казни и концлагеря не отучили чехов смеяться. Незадолго до смерти заканчивает комедию «Йозефина» Ванчура. Карел Полачек уже с желтой звездой на груди пишет юмористическую повесть о детстве «Нас было пятеро». В 1942 году выходит книга Яромира Йона (1882—1952) «Возлюбленные Доры и другие забавные истории». Завершала ее повесть «Lotos non plus ultra».

Еще в сборнике «Вечера на соломенном тюфяке» (1920) Йон, подобно Гашеку, сумел встать «над войной», побеждая ее ужасы смехом и верой в неистребимую жизнеспособность простого человека. Дуэль с фашизмом он начал в 1934 году повестью «Блудный сын» — гротескным портретом одного из единомышленников Гитлера. Читателям своих забавных историй Йон представляется как клоун, народный хитрец и сразу же прибегает к «военной хитрости» — в рассказе о безуспешных попытках сохранить чистоту собачьей породы (Дора — породистая сучка) издевается над фашистскими бреднями о расовой чистоте.

Повесть «Lotos non plus ultra» не содержит каких-либо иносказаний. Но и в ней смех торжествует над безумием и смертью.

Наследник традиций литературы XIX века, Йон тщательно выписывает портреты главных героев — госпожи Мери Жадаковой и ее мужа, адвоката Отомара Жадака. Столь же подробно описана обстановка их дома. У Йона, специалиста по культуре быта и эстетике, это описание обстановки перерастает в критику вкуса. Писатель видит в ней выражение духа эпохи и социального слоя, ключ к психологии персонажей. Более того, отношение к миру вещей во многом определяет их судьбу. Крестьянская дочь Мери Жадакова становится рабой того ультрасовременного комфорта, который создал для нее любящий муж, а Отомар Жадак намеренно отгораживается от него, а затем и вовсе спасается бегством. Если Полачека поражала стереотипность человеческого поведения, то Йон изумляется человеческой изменчивости, несоответствию внешнего и внутреннего в человеке. Повесть строится на парадоксах: покровительница культурных мероприятий, в сущности, бездуховна, а ее невоспитанный муж — книголюб и философ; бесприданница стала самой влиятельной и богатой особой в городе, богатый адвокат превратился в нищего, которому в собственном доме не принадлежит ничего. И тем не менее перед нами страдающая женщина и безгранично любящий ее мужчина. Взгляды персонажей доводятся до самоотрицания — рационалист начинает выше всего ценить чувство и естественность, сенсуалист склоняется перед разумом. Все повествование окрашено иронией. Иронизирует автор и над самим собой, над тем Йоном, который выступает на сей раз под маской «пропагандиста культуры и авангардного писателя». Его лекция «Социальная гносеология современного искусства» — пародия не только на идеи и терминологию чешских авангардистов 20—30-х годов, но и на лекционные выступления самого доктора Богумила Маркалоуса (Яромир Йон — его писательский псевдоним). Дом Жадаков, устроенный по последнему слову бытовой культуры и гигиены, но лишающий человека естественных и потому здоровых условий существования,— такая же наглядная пародия на его былые теоретические увлечения.

Эталоном «юмористически-трагического» и «абсолютно художественного» произведения Йон считал «Дон-Кихота» Сервантеса. Но, рисуя современных донкихотов, он причислял себя к «санчопансистам» и сохранял «юмористически-ироническое отношение ко всему миру и к самому себе».

Одна из особенностей героя-рассказчика в повести — умение вчувствоваться в другого человека, проникнуться его мировосприятием и ощущениями, способность увидеть в нем свое другое «я» и, смеясь над ним, смеяться над самим собой. Именно в этом видели сущность юмора наиболее выдающиеся его теоретики — от Жана-Поля Рихтера до Чернышевского. Оптимистическое звучание повести придают сцены, пронизанные атмосферой веселого человеческого общения. Трактирное разгулье, из-за которого приезжему лектору пришлось скомкать свое выступление, стирает преграды социальных условностей. Реальность воспринимается в единстве плотски-низменного и высокого, смешного и трагического, жизни и смерти. И этот мажорный настрой заглушает боль, вызванную печальной участью героини.

7

Подобно герою Рубеша, мы совершили путешествие за «новеллой» — то есть за чешской юмористической повестью. Далеко не все заслуживающие внимания образцы этого жанра представлены в сборнике, хотя мы и ограничились лишь первой половиной XX века. Более того, далеко не все они упомянуты нами. Нельзя объять необъятное. Нет в нашей книге и произведений Карела Чапека — одного из самых выдающихся чешских юмористов XX века. Юмористической повести «в чистом виде» он не написал. А его эссе, путевые очерки, сказки, во многом близкие этому жанру, хорошо известны советскому читателю.

Произведения, вошедшие в сборник, разнообразны по темам и стилю. И все же у них есть нечто общее. В чешской юмористической повести XX века сказывается большая непримиримость к буржуазному обществу, от национальных проблем авторы ее обратились к общечеловеческим, она приобрела масштабность, поэтическую свободу, философичность. Та нравственная и художественная высота, которая в XIX веке была доступна, пожалуй, только одному чешскому юмористу — Яну Неруде, стала достоянием целой плеяды писателей.

Но устремленность вперед и выше была одновременно и возвращением к историческим корням.

«Юмор — явление по преимуществу народное, подобно тому как жаргон — язык народа,— отмечал Карел Чапек.— Да и сам юмор тоже своего рода народный жаргон. Давно известен тот многозначительный факт, что способность весело и беззаботно шутить — привилегия социальных низов. Еще со времен латинской комедии в роли шутника выступает бедняк, пролетарий, человек из народа. Господин может быть только смешон — слуге дано чувство юмора. Уленшпигель — человек из народа. Швейк — рядовой солдат. Можно сказать, что громкий, сотрясающий смех низов, не смолкая, сопровождал всю историю» [6] .

Юмор рождается в коллективе, это смех равенства. Потому он в такой мере и присущ глубоко демократической чешской литературе. У каждого литературного жанра есть своя «память». И чешская юмористическая повесть постоянно возвращалась к глубинным истокам народного, карнавально-балаганного юмора. Но от балагана и фарса, от шутки и анекдота вел долгий путь к юмору как миропониманию, к тому юмору, который можно определить формулой Владислава Ванчуры: «Смеяться — означает лучше знать».

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.