Войнаровская

Полотай Николай Исидорович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Войнаровская (Полотай Николай)

Не знаю — почему именно так я назвал эту лирическую новеллу-исповедь.

Может быть, потому, что к этой фамилии я питал с детства особое чувство после прочтения исторических романов; в ней чудилась романтика. Впрочем, точно не могу понять: навеяно это фамилией героя или другими воспоминаниями.

Но свой рассказ хочу повести о строго личном, глубоко интимном, о таких тайниках сердца, которые не всеми, возможно, будут поняты, но умолчать о них нельзя, если ведешь авторскую исповедь перед друзьями, перед временем.

На третий или четвертый день после слета школьных друзей, когда официальная часть была окончена и многие стали разъезжаться по своим городам и домам, некоторые из нас, оставшихся, как-то не сговариваясь, устроили своего рода мальчишник.

Нет, мы, конечно, не пели песен, как это полагалось на девичнике, перед венчанием. Мы — далеко не парубкового возраста, никого женить не собирались, а тем более — возбуждать у кого-либо такое желание.

Кто уже — стопроцентный дед, кто — кандидат в прадеды; все прочно и навечно закованы в круг семьи. Мы и не имели никакого желания по-стариковски посудачить, побрюзжать по пустякам, по модной традиции сетовать на молодежь или начинать демонстрировать свои болячки, сообразно возрастным менениям.

О, нет! Только не о старости.

Не было и кокетливого желания проявлять неуместное бодрячество, хорохориться, изображать из себя петушков, для которых жизнь и сейчас проходит в игривом «ко-ко-ко», в безудержном ухаживании.

И все же это был удивительный мальчишник!

Мы говорили, представьте, о любви. Да-да! О любви.

Не о той, которая давно излилась в страсть, во взаимность, в обыденность и привычку, или наоборот — в дикую ревность и обиду на это великое чувство.

Нет! Уговор и условия — жесткие: никаких «романчиков»! Никаких любовных похождений! Только сердечные тайны!

Разговор должен быть о несовершившихся «романах», о невысказанных никогда и никому вслух или в письмах признаниях, и поэтому решено: рассекретить сердечные тайны, которые, конечно же, каждый из нас носит с мальчишеских лет.

Да, мы говорили о любви. Вернее — о преддверии любви.

Мы сразу отказались от поэтических и философских сентенций. Ни одной цитаты о любви! Ни одного афоризма! Оставим в покое Шекспира, Петрарку, Пушкина, Есенина, Евтушенко!

Разрешаются только стихи собственные. К счастью, среди нас не оказалось поэтов-лириков, и разговор обошелся без стихов. Но не без поэзии.

Я не называю настоящими именами участников стариковского мальчишника: кто знает, как бы посмотрели на это исповедывающиеся деды.

О семейной жизни говорить запрещалось. Только о тех, кому не высказано ни слова любви, но образ которой до сих пор носишь в сердце, и в часы раздумий с особой теплотой вспоминаешь, и, чего греха таить, возможно, грустишь о несостоявшемся некогда свидании, на котором следовало б набраться мужества и сказать заветное: «Люблю!»

Не каждый участник мог бы ответить: зачем надо ворошить давно осевшую золотую пыльцу первого цветения любви? Зачем трогать рубец на сердце, который и до сих пор нет-нет — да и заноет в ненастную семейную непогоду, как приглушенная боль отроческого или юношеского тайного увлечения?

Такая потребность, очевидно, все-таки была, коли без сговора, вот так, сошлись здесь, залюбовались предвечерними красками моря и едва уловимым светом Венеры.

Не в такие ли тихие летние предвечерние часы мы бродили по бульвару или томились у моря, когда нам было по шестнадцать лет, и втайне надеялись случайно встретить ту девушку, без которой, казалось, не мог существовать этот мир. Нет, мы не назначали ей свиданий, не писали записок в прозе или в стихах, не присылали инкогнито в конверте билет «на кино», чтобы, словно невзначай, встретиться с ней в фойе и напроситься в провожатые.

Возможно, в те годы мы слишком щепетильно относились к проявлению своих чувств и берегли целомудренную нравственность своих тайно возлюбленных? Но кто же, как не влюбленный,— самый надежный охранитель девичьей гордости и достоинства!..

— Вы, конечно, помните нашу Леночку? — сказал один из нас и виновато улыбнулся.

Улыбнулись и все участники мальчишника.

«Леночку!..» Кто же не был в нее влюблен! Дочь директора школы, Леночка вызывала восхищение всего класса. Златокудрая, голубоглазая, с открытым милым и задорным личиком, на котором всегда цвела застенчивая улыбка, она проучилась в нашем классе всего один год, а поди ж — все успели в нее влюбиться!

— Так вот,— продолжал рассказчик,— Леночка была для меня божеством. Все нравилось в ней, даже ее чуть подпрыгивающая походка,— помните?

— Бог мой! Конечно!

— Божественная походка!..

На наше счастье, в числе участников не было однокашника, ныне профессора, который со свойственной ему самоуверенностью стал бы доказывать, что на первое слово о Леночке мог претендовать только он, хотя каждый из нас знал, что в те далекие детские годы будущий профессор имел весьма жалкий вид тихони и себялюбца. А такие, как известно, не пользовались вниманием даже у дурнушек, которые всегда падки на легкомысленные комплименты ребят.

Да и по негласному соглашению мы пришли к мысли: поверять сердечные тайны не просто ради праздного суесловия или желания обратить внимание на свой утонченный вкус.

Нет! Нам хотелось проследить в себе зарождения в детстве того второго зрения, которое не только впервые открывало нам красоту окружающего мира, но и внутреннюю красоту человека; и не для умильного созерцания, а рождало силу воображения, вдохновенность творчества, желание охранять и уберечь от грубости и пошлости эту красоту, пойти на самопожертвование ради ее сохранности.

Может, это и было рождением личности?..

— Помню, я стал рисовать, рисовать, рисовать,— продолжал рассказчик.— Не обязательно женскую головку. Наоборот, знал: не нарисую такую, как у Леночки, а это было бы очень обидно.

— И не пробовал?.. Не поверим!

— Пробовал. Тысячу раз пытался... Но тут же рвал все наброски. Не то! Не так! В общем, вы меня должны понимать... Тогда я стал рисовать природу — сад, беседку, море. Но считал: все, что рисую,— для нее! Только для нее! Ради нее!.. Смешно? Но это так. Помню, на уроке рисования я показал учителю свои рисунки. Михаил Потапович похвалил и пустил их по партам: глядите, мазилы, как надо рисовать!.. А я почти не слышал оценок. Все ждал: когда лягут мои рисунки на парту Леночки. Что она скажет? Пренебрежительно пожмет плечиком или улыбнется?

— А она — не посмотрела! — пустил кто-то шпильку.

— Посмотрела. Но... никакого эффекта! Равнодушно пробежала глазами и только на одном рисунке остановила внимание. Я готов был провалиться сквозь землю или скорее порвать рисунки, однако не порвал.

— Жалко стало? Честолюбие взяло верх?

— Нет! — каялся бывший юный художник.— Один-то рисунок ей нравился! А какой? Я-то не видел! Пришлось пощадить все.

— А рисовать бросил.

— Что вы! Наоборот: пуще взялся! Больше стал рисовать и как-то истово, словно в отместку за прохладное отношение Леночки к рисункам. Даже клятву дал: стану художником! Назло ей! Пройдут годы, стану знаменитым, устрою персональную выставку в Третьяковской галерее и приглашу Лену на вернисаж. Пусть кусает ногти: мол, когда-то чуть-чуть не погубила такой талант!..

Все дружно посмеялись вместе с рассказчиком.

«Содокладчиками» могли быть, пожалуй, все. В той или иной степени мы все влюблялись в нее. Но повторяться было запрещено. Извольте говорить о другом объекте своей восторженности!

Не разрешили бы и мне, избранному тамадой застольных тостов о неразделенной любви, сказать свое слово о Леночке, о которой мог бы рассказать что-то не менее драматическое.

Вторым говорил Валентин Ленсков.

— В свои семнадцать лет я был наивным студентом...

И сразу каскад реплик:

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.