Том 2. Брат океана. Живая вода

Кожевников Алексей Венедиктович

Серия: Кожевников Алексей. Собрание сочинений в 4-х томах [2]
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Том 2. Брат океана. Живая вода (Кожевников Алексей)

БРАТ ОКЕАНА

(роман)

Часть первая

…и во тьме полярной ночи ярко горит солнце человеческого разума.

М. Горький

I

В еловых борах над Камой, Вишерой и Косьвой тосковали кукушки. От зари до зари не смолкало призывное: «Ку-ку! — где ты?» По деревням и заводским поселкам пастушьи рожки играли первый выгон. Иногда, заглушая и кукушек и рожки, разливалась трубная мужская песня. «Ты взойди-взойди, солнце красное!» — пели бурлаки на плотах. Иногда, заглушая все, подавал команду лоцман:

— Эй, чего рты-то раззявили! Греби вправо, вправо!..

Дорофею Ширяеву тоже надо было идти с плотами из Камы в Волгу, из Соликамска в Астрахань, но вместо этого он оказался у Вишеры, на глухой уральской тропе. Пробирался Дорофей в Сибирь. Был он изрядно пожилой, поседелый, но, как все лоцманы-плотогоны, прямой и громогласный по-молодому.

По одну руку Дорофея шла жена, сгорбленная старушка, по другую — сын, тринадцатилетний подросток. Мать с сыном шли налегке, все небогатое добро Дорофей нес один, за спиной в холщовой торбе. Половину торбы занимали лапти: Дорофей не знал, далек ли будет путь, и взял на каждого по три пары.

В то время из России в Сибирь шло много всякого народу: беглые крепостные мужики, беглые солдаты, охотники за пушниной и золотом, купцы и перекупщики, ревнители старой, гонимой в России веры. Мужики валили на юг, в степи, на вольный чернозем; солдаты и охотники — в тайгу и в горы; староверы пробирались к границам Китая; купцы и перекупщики норовили успеть всюду.

Дорофей интересовался только реками. Первой легла перед ним сибирская река Тавда. Постоял Дорофей над Тавдой, выкурил трубку, поглядел на ленивую воду, на болотистые мшистые берега и пошел дальше. Второй легла река Иртыш. Дорофей развел костерок, жена вскипятила чай, сварила жиденькую овсяную кашицу. Выпили чай, съели кашицу и пошли. Третьей легла Обь. Здесь Дорофей решил: «Нечего искать больше, вода и быстра, и глубока, и обширна». Развязал торбу, достал топор и принялся строить избенку. Уложил пять венцов и — снова за торбу:

— Вода больно мутная, в горле першит от нее.

Жена поворчала: «Фу-ты, гусь лапчатый-перепончатый! Нет тебе устали», — и начала помогать Дорофею увязывать торбу, и потом чуть что — «лапчатый-перепончатый», когда сердито, когда ласково, когда с гордостью за своего лоцмана.

Окончательно остановились Ширяевы на Енисее, у Большого порога. Река и тут, до порога, была с Волгу, а старожилы говорили, что идет она и за порог далеко, тысячи на три верст, в низовьях не отличишь ее от моря.

В верху реки были полустепные хлебородные места, стояли большие села; вокруг порога и ниже — сплошная тайга, за нею тундра, жили там рыбаки и охотники, где небольшими поселками (станками), где кочевьями. И в селах и по станкам охотно принимали новых поселенцев: земли и рыбы было вдоволь; но Дорофей поселился у порога, решил и здесь заниматься лоцманством. Нелегко бросить, позабыть: тридцать лет гонял плоты из Соликамска в Астрахань.

Первое лето Дорофей знакомился с порогом, ходил в пустой лодке, на второе начал проводить илимки [1] . Каждую весну сотни по две илимок сплывало из хлебных сел в тайгу и тундру.

После уже, когда Дорофей помер, узналось от сына, что Каму с Волгой бросил он по буйству своего характера: повздорил как-то с хозяином-лесопромышленником и ударил его, так ударил, что раздалось по всей Волге. В Сибирь идти было неизбежно, либо по доброй воле, либо в кандалах. Дорофей успел — вольно. Умер он шестидесяти лет отроду и тоже от своего характера: разбил на пороге илимку, не простил себе такого промаха и нырнул сам вслед за илимкой.

Всем, кто шел в низы, сын Дорофея Пимен давал по целковому и наказывал глядеть по берегам мертвое тело, а найдут — предать земле. Глядели, искали и не нашли: умчала Дорофея река в Северный Ледовитый океан.

Минуло лет семьдесят. Разошлись внуки и правнуки первого Ширяева лоцманами и матросами по всей великой реке. У Большого порога остался Иван Пименыч. Было у него четыре сына, три снохи, дочь-невеста и семь внуков. Вся семья жила в одном доме, все сыны, кроме младшего, работали у Большого порога. Старший сын Егор и младший Веньямин были высокие, суховатые. Двое средних, Павел и Петр, — ростом ниже, по кряжистее. Павел, кроме того, курчавый, толстогубый, с маленькими аккуратными руками, какие бывают у женщин-коротышек.

Дочь Мариша была высокая смуглянка.

Старшему из сыновей шел сорок третий год. Крестили его Георгием, но недолго держалось за ним это воинственное и красивое имя, всего несколько минут, пока он находился в церковной купели в день своего крещения; уже на паперти он стал Егором, а за церковной оградой — всего только Егоркой. Сорок третий год, в бороду и на виски пробралась седина, лоцманская слава прошла по всей реке, от вершины до океана, второй брат Пашка давно стал Павлом, третий — Петром, и даже младший Венька стал Веньямином, а он — все Егорка.

«В сорок лет ни жены, ни детей… Какой же он человек? Наверно, немножко дурачок и блаженненький», — думали про него и соседи и домашние. Только отец звал его Егором, да сестра Мариша — Егорушкой.

Когда Егору настало время жениться, в соседних поселках не было ни единой взрослой девушки. Пришлось ждать, пока подрастут девчонки. Подросли. Заслал Егор сватов к одной — отказ: сговорилась невеста с Павлом; заслал сватов к другой, и тут отказ: невеста сговорилась с Петром. Кинулись сваты в сторону от реки, по глухим таежным поселкам, и нашли третью невесту, а Егор поглядел на младшего брата — усы пробиваются, завтра полным женихом станет — и махнул на невесту рукой: пускай достается Веньямину!

Ширяевы завтракали. Павел, Петр и Веньямин вдруг, как по сговору, отложили ложки.

— Нынче как будем ходить? — спросил Павел и дерзко взглянул на Егора.

Павлу ответил отец:

— Как ходили, так и будем.

Сам отец ходил первым, лоцманом, Егор — вторым, Павел — старшим помощником, Петр — младшим.

— А Веньямин? — разом спросили Павел и Петр.

— Подождет. Не могу я выдумать для Веньямина другой порог.

— Одному уходить надо из дому, — сказал Павел, не сводя глаз с Егора.

— И это дело. Пойдет Веньямин — держать не стану, Ширяевых немало по реке ходит.

— У Веньямина жена, дите. Куда он пойдет, в матросы? Сперва лоцманом надо сделать, потом гнать.

Не успел договорить Павел, как зашумела его жена, Степановна:

— И Маришке нечего жиреть в девках. Вон спина-то какая, на телеге можно ездить. Скоро в дверь не пройдет, расставлять дверь-то придется.

Лоцман покосился на сноху.

— Чем наперечила тебе девка?

— Тятенька, не надо! — Мариша зябко повела плечами и вышла. Следом за ней — Егор, отец, потом — все прочие. В доме остались одни маленькие, какие еще не умели ходить, но и эти, кто ползком, кто криком, погнались за большими.

Дом Ширяевых стоял у самой реки, позади него поднимался высокий крутогор, похожий на дугу. На горбинке крутогора, где был главный солнцепек, ширяевские бабы любили белить холсты. В тот день зеленая горбинка забелела, как под снегом: Мариша расстелила сорок холстов.

«Выбелю и уйду. Подберет какой-нибудь шелудивый михрютка. Глядите, братики и сношеньки, радуйтесь!»

Целый день бродила она около порога, все хмурилась, кусала губы и тешилась замыслом, что уйдет к михрютке, на весь Енисей ославит братьев и снох. Вспомнила, как приезжал на порог уполномоченный речного надзора, поглядел на Маришу и в удивлении хлопнул старого лоцмана по плечу: «Мастер, где ты раскопал такую сношку? Краля, прямо краля!»

Алфавит

Похожие книги

Кожевников Алексей. Собрание сочинений в 4-х томах

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.