Тарнога. Из книги "Путешествия по следам родни"

Ивин Алексей Николаевич

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Тарнога. Из книги

Алексей ИВИН, автор, 1998 г.

ТАРНОГА

Летом 1995 года решил навестить Тарногу, родину матери. В Вологде билетов до места назначения достать не мог – за многолюдством летних отпусков. Важно было ехать – приближаться к цели, и я купил билет, куда он был, - в Нюксеницу. Это соседний с родиной отца и с родиной матери районный городок, точнее – поселок городского типа. Странное мелькнуло предустановление, когда по шоссе Вологда - Нюксеница проехал бетонную отвертку на Майклтаун: будто озорую. В Нюксенице, однако, межрайонного автобусного рейса на Тарногу пришлось ждать очень долго, и это ожидание запомнилось: как бойкому активному связному – кратковременное одиночное заключение. На этой низкой деревянной невзрачной автостанции я болтался несколько часов – говорил с проезжими, грыз семечки, бегал через дорогу за булками, сидел поодаль в сквере под каким-то плодовым кустарником (не ирга и не боярышник, но тоже что-то вкусное) и даже предпринял короткую разведку в узкий зеленый переулок, но, как не совсем отпущенный зверь после долгой неволи, тотчас возвращался на станцию: ждать. Ожидание не тягостное, как чаще бывает, а предвкусительное. Наконец какой-то транспорт – худой задрипанный автобус – отправился.

Если бы знал тогда, что по крайней мере у полутора десятков мужчин рода водительские права, а один – муж вологодской двоюродной сестры по матери – так просто гоняет автопоезда вдоль и поперек страны, я бы понимал, п о ч е м у еду в давно не быванные места: вообразите атомарное движение в сложной генной молекуле – по эллипсоиде, круговое, восьмеркой (прошу прощения у математиков: синусоидой), и один из пятнадцати атомов – статичный, оставленный, не вовлеченный, «мыслитель». Ведь вполне же возможно, что его вынудили, спровоцировали, вовлекли, из роденовской позы вывели и эго вынудили забыть: не всё созерцать тени в глубине пещеры, по Платону, а выйди-ка посмотри, кто их показывает. Одна только разница оказалась: мои автомобилисты садились за руль, отправляясь на службу, к родственникам и по меркантильным делам, я же вставал на ноги исключительно по их – родни – интересам: обезьянничал. Вот его носило, положим, из Вологды дважды во Львов и один раз в Архангельск; мне же туда далеко и автомобиля нет, - и я еду в Тарногу, где в 1930 году родился отец этой клуши: моей кузины, а его жены. Его носит по своим надобностям, он из каждой поездки, как добрый шукшинский рубаха-парень, привозит детишкам зайку на воздушном шарике или игрушечную железную дорогу, а я – их клана генную память восстанавливаю: еду на родину дяди. То есть, конечно же, и свою тоже, потому что там родина моей матери, но ведь спрашивается: если кузина, кузен, их уже взрослые дети такие любушки и милашки, отчего не захотели ни разу навестить Тарногу? Из Вологды, чай, поближе, чем из Москвы.

А очень просто: им это не нужно; у них есть родовспомогатель, акушер их беспамятства, мемуарист, родовой этнограф, их личный ассенизатор – днем в ЖЭКе дворы и подъезды разметет от палых листьев, вечером сядет роман сочинять, как Катя с Лешей познакомились и поженились. И при этом никакой ему чести: лучше бы, считают они, возил в нашем кипучем советском муравейнике муравьиные яйца из Вологды во Львов на трейлере «Совтрансавто». Чего он производит всё невещественное? Кто его избрал на эту долю?

А никто, господа родственники. Не получилось у меня сразу переключиться со своего организма на механический.

В 1995 же году я, извлеченный из аутизма и впервые развлеченный, еще не предполагал, что нацелен и определен ими. Будь их только пятеро шоферов, а не пятнадцать, я бы, может, сам стал шестым заурядным образом: скопив денег. И влияние предполагалось только сестры, ну – матери. Хотя целевые установки были их, а потенции – мои, я вполне сознавал, что, путешествуя, ремонтирую организм.

Шоссе еще строилось, порядочный участок не был заасфальтирован. Когда в Брусенце автобус свернул на Тарногу и пошел удаляться от берега Сухоны и от Майклтауна, я попытался через цветные стекла боковин разглядеть окрестность, не вспомню ли чего. Нет. Этим путем я ездил ребенком и теперь ничего не припоминал. Только дорога была почти так же плоха, как и сорок лет назад: грунтовка, засыпанная гравием, который из-под колес барабанил по днищу и задку автобуса. Пыль за ним стояла столбом. Аккуратные кучи песка были свалены возле ухабов – и так на протяжении долгих километров. Только на подъезде к Тарноге опять пошел асфальт. Местность была напрочь незнакома, ничего в душе не ворохнулось, ехать не хотелось.

Приехали не только поздно, а и просто в сумерках: уже и автостанцию закрыли, не у кого было спросить, пойдет ли завтра автобус в Лохту. Закинув рюкзак за плечо, я не спеша и охотно побрел вверх, на холм, выспрашивая у сумеречных прохожих дорогу. Прошел весь городок и, несмотря на четкие вроде бы указания, не раз запутался, пока вышел на очень пустую площадь к гостинице. Тут же грудилась прочая инфраструктура: гастрономы, учреждения. Торчал, кажется, даже длинный голый крашеный стальной краской флагшток: так и виделось, как по советским праздникам и на Новый год здесь собираются тарножане, на верхотуру подъемлют флаг, и мэр толкает короткую речугу; слова сносит ветром, флаг полощется.

В гостинице стояла столь полная тишина, что могло не оказаться и гостей. Это очень понравилось: что родина, милые сердцу места принимают меня без фанфар, зато на особицу. Это и покорило. Я решил завтра еще на день задержаться. Было 21 июля.

Официально этот районный центр называется село Тарногский Городок, статус города он не получил и по сию пору. Село стоит на берегу реки Кокшеньга, значительного притока реки Устьи, которая впадает в Вагу, а та соответственно в Северную Двину. Жителей долины реки Кокшеньги называют кокшарами. Река, которая течет с северо-востока, здесь делает резкое колено и устремляется к северо-западу. В окрестностях села в Кокшеньгу впадают речки Тарнога и Уфтюга. На притоке этой-то реки Уфтюги, к которой я не так давно собирался выйти прямым трактом от Камчуги, - на речке Лохта и родилась моя мать, а также дядя, отец двоих моих вологодских родственников, и тетя Лидия Брязгина, ранняя вдова (муж то ли утонул, то ли удавился, то ли ее бросил), которая очень много мне помогала. Я входил в село, как запоздавший воин в покинутый стан, где еще тлеют кострища и не распрямилась трава от биваков. Но я именно и приехал, чтобы поучаствовать в их битве заочно.

У этноса кокшаров, очевидно, многое от финно-угорских племен. Во всяком случае, я заметил уже на другой же день, что среди женщин много суховатых лиц с выпуклым лбом и крутыми скулами; русые прямые волосы и небольшие голубые глаза дополняют облик. Такие лица я потом встречал по всему северо-западу, и особенно по берегам Ладоги, Невы и Финского залива, иногда у чувашей и марийцев. На мать и дядю они были не очень похожи, а вот на тетю Лидию Брязгину и моего детского друга Горынцева, который был отсюда же родом, - сильно. Волосы у них были как лен, но тот, трепаный, который к тому же перестоит и намокнет: пепельные. Я очень любил этот склад лица, а сестра – та просто вышла замуж за такого же по складу и характеру (сам я, к сожалению, женился на отце и давно уже знал об этом). Они были северяне. Гляжу в озера синие, в лугах ромашки рву, зову тебя Россиею, единственной зову. Ненавидя экспансивных наглых чернявых южан, я прибегал сюда за спасением и, стоя у зеркала, с удовольствием убеждался, что от каризны в зрачках ничего не остается, а из отчетливо еврейского – на детских фотографиях – облика сформировался вполне северянин: хотя и горбоносый, но худой, беззубый и зеленоглазый. Дочь Сиона – так та, бывало, выкатит на меня свои оливковые зенки и минуту-другую задумчиво созерцает, точно спрашивает: отчего ты так переродился? Где грустный иудейский росчерк лица с огромными карими глазами, обращенными внутрь? Я же помню, еще от судий израильских, что ты был наш и отмечен. («Чего и спрашивать, папа, - отвечал обычно я на ее немой вопрос и утыкался в тарелку с приготовленным ею украинским борщом. – Ты же знаешь не хуже меня, что мне хуево с тобой в одной койке»).

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.