Страдания юного Зингера

Андреев В. Н.

Жанр: Современная проза  Проза    2011 год   Автор: Андреев В. Н.   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Страдания юного Зингера (Андреев В.)

Андреев Виктор Николаевич

Страдания юного Зингера.

Рассказы разных десятилетий

Обезьяна, Зингер и другие

Аргентина, Чили, Перу и, разумеется, Испания, — такие слова всплывают в памяти, стоит произнести имя Виктора Андреева. Некоторые считают, что он окончательно поселился под сенью легендарного дерева омбу, чтобы достичь окончательного просветления. Может быть, это и правда — но не вся. «Страдания юного Зингера» показывают Виктора Андреева с совершенно новой стороны. Надо сказать, что-то из его прозы, печаталось и раньше, но те маленькие, практически не попадавшие в магазины книжки давно уже перешли в разряд раритетов. И можно утверждать, что рассказы известного испаниста — написавшего, как переводчик, не одну, наверное, сотню книг — преподносятся широкой публике впервые.

Это довольно печальные истории. «Герои погибли, не дождавшись автора; автор не смог им помочь, ибо сам заблудился во времени, которое придумал не он…» Впрочем, первое слово в названии книги — “Страдания”. Не случайно один из разделов назван “Фантазии” — с персонажами рассказов порой случаются вполне фантастические события, но автор всего лишь честно описывает то, что с ними происходит. Они — жертвы города, который распоряжается людьми по собственной прихоти: иногда это — «нельзя казнить», но чаще — «нельзя помиловать». Понятно, что от Достоевского здесь никуда не уйти, и Виктор Андреев отдает ему долг: открыто — в рассказе «Чернуха белых ночей», скрыто — во множестве других. И даже страстное испанское «B'esame mucho», дойдя до нашего севера, превращается в мрачное достоевское «Бесами мучим» — это лишь одна из множества языковых находок — читайте внимательно тексты; такие вещи пригождаются Андрееву и в поэзии, и, конечно, в переводах.

«Петербург Андреева» — вообще особая тема. Герои рассказов блуждают по непарадным местам города — Владимирская площадь, «Канава», уединенные уголки на Васильевском, — часто оседают в безымянных разливочных и рюмочных. Невского проспекта, например, мы почти что и не находим — так, упоминается вскользь один раз. Но все же родина автора — Петроградская сторона, а потому в рассказах не раз встречаются узнаваемые символы города — шпиль Петропавловки и, само собой, Нева. Есть и главная питерская достопримечательность — «знаменитый памятник Петру Первому, конь которого попирает копытом змею — символ мудрости». А каких-то мест мы никогда уже не отыщем, потому что их больше нет, остались только воспоминания о выпитом и пережитом.

Кстати, действие в «Страданиях» чаще всего разворачивается в питерских коммуналках. И нельзя сказать, что автор — большой их любитель, просто это такое место действия, откуда открывается выход во множество измерений. В коммуналке легко изобразить почти любую жизненную сцену — что-то дадут собственные воспоминания, что-то дорисует воображение. Когда последние две-три коммунальные квартиры в городе превратят в музеи, в них должны будут негромко звучать тексты Виктора Андреева.

Но начинается книга вовсе не с Петербурга, к которому все относятся по-разному, а с Африки. Автор попадает туда по воле случая, но это имеет свой смысл: белому человеку нужно многому научиться, прежде всего — благоразумию и спокойствию, чтобы потом переносить на бумагу северные фантазии. Выбираясь на заснеженные улицы Петербурга, всегда лучше брать с собой африканскую фигурку обезьяны — на всякий случай.

Когда читаешь прозу Виктора Андреева, часто возникает ощущение, что вот этот рассказ — последний: именно в нем с автором случится что-то непоправимое, и дальше в книге будут одни чистые листы. Но автор жив, и ему даже удается спасать своих героев. Как? Тут, наверное, лучше всего сказать словами любимого поэта Виктора Николаевича — Антонио Мачадо:

Человеку помнить надо

в море заповедь одну:

не нужны ни руль, ни вёсла,

ни боязнь пойти ко дну.

Владимир Петров

Перешагни, перескочи,

Перелети, пере- что хочешь —

Но вырвись: камнем из пращи,

Звездой, сорвавшейся в ночи…

Сам затерял — теперь ищи…

Бог знает, что себе бормочешь,

Ища пенсне или ключи.

Владислав Ходасевич

Сны белой обезьяны

Но где мое жилище,

приют среди кочевья?

О чем заговорили

великие деревья:

кокосовая пальма,

и баобаб, и сейба,

огромными руками

качающие небо, —

о чем заговорили?

В блужданье бестолковом

я выучить пытался

лишь человечье слово.

Сумею ли постигнуть,

что знал когда-то прежде?

Оставьте мне надежду.

Позвольте жить в надежде.

D'ej`a vu

А должно быть, в этой самой Африке теперь жарища — страшное дело!

А.П. Чехов «Дядя Ваня»

Я купил ее в первые же дни, как оказался в Гвинее. Она сидела почти в позе роденовского «Мыслителя». Морщины изрезали ее лоб, подглазья, щеки и руки. Вокруг шумел еще непривычный мне рынок, сновали люди, мулы, собаки; воздух, плотный, словно брезент, был заполнен пылью, обжигающей лицо. Я задыхался и хотел поскорее уйти. Она ко всему относилась философически равнодушно. И ей было все равно, кто станет ее хозяином: черный, желтый, красный, белый…

Оказалось, что ужиться с ней до чрезвычайности легко: не капризна, тиха, бесхитростна. Она стала свидетелем всей моей африканской жизни и постаралась научить меня благоразумию и спокойствию. Рядом с ее вечностью я ощущал себя едва ли не младенцем.

Она безмолвствовала. Пытался говорить я.

В гулкой комнате, где пол был цементным, а на окнах — вместо стекол — жалюзи, посреди гвинейской столицы странно звучала русская речь. Я вслушивался в произнесенные слова, словно первобытный человек.

Мои мысли и ощущения еще не могли быть выражены. И мука молчания терзала меня.

Знойный свет, безо всякого сострадания, давил на воспаленные глаза; солнечные сгустки взрывались в мозгу.

Я открывал рот, будто рыба, выброшенная на берег, и тяжело шевелил языком.

А… Б… В… я… ты… она… Даже «мы» — простое, как мычание, — давалось не сразу: надо было разлепить губы. Что это, в самом деле, за звук такой «Щ»? Как его произнести? А «и краткое»?.. Что это за буквы: мягкий и твердый знак? Для чего в языке — и предлоги, и падежи? А средний род? Откуда он взялся?

Я учился ценить слова. Как, оказывается, мало их — самых необходимых нам слов! Жизненно необходимых. Вода… холод… тень… дом… Затем вспоминались и другие, более сложные: э-лек-три-чест-во, кон-ди-ци-о-нер… Слова можно было потрогать языком, перевернуть с боку на бок, взвесить, подкинуть на ладони, можно было измерить их длину, ширину, высоту. Они были объемными, разноцветными, полнозвучными. Они жили сами по себе, независимо от твоей пересохшей глотки.

Я был их добровольным рабом. Идолопоклонником. Я поклонялся им, как чуду.

Еще большим чудом казалось соединение слов во фразу. В самую обычную фразу. Ну, например: «Я умею говорить».

Она не умела говорить, а тем более писать: фигурка обезьяны из твердого, словно камень, дерева.

Но привычка писать была у меня, случайного гостя на этой земле. Правда, я совсем не уверен, что она с одобрением либо с пониманием отнеслась бы к моим рассказам: человеческие слабости и страсти были ей совершенно чужды. Может быть, просто пожала бы плечами: графоман, он и в Африке графоман…

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.