Наш город

Самохвалов Александр Николаевич

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Наш город (Самохвалов Александр)

Борису Житкову

I

Наш город — одна обида. Это такой город, что в нем нет ничего замечательного. Дома самые что ни на есть обыкновенные.

Я думаю, что на наш город всем наплевать. Никто его не знает. Вот на картинках в книгах — разные города интересные. Настоящие города. То там горы над крышами высоченные, а то река и мост какой-нибудь весь из клеточек, как кружево. А названия какие — Лиссабон там или Калькутта!

А вот наш город так называется, что лучше не говорить. Такое названье, что с тоски помрешь.

И вокруг скучно.

В других странах — смерч бывает или наводнение, а то слоны водятся, а то люди черные.

У нас был один кузнец — все я думал, что он негр. А он не негр. Все у нас какое-то незамечательное. Вот я знаю, что есть Питер, а не так далеко Москва. Я нигде не был, а про Америку читал и про Париж. А иногда у меня бывают такие мысли, что я из книг знаю — за такие мысли многие люди знаменитыми сделались и гениями. Карточки ихние в журналах напечатаны.

А на себя взгляну в зеркало, — такой я обыкновенный, некрасивый и незамечательный. И я уверен, что если бы портрет мой в журнале напечатать — так не вышло бы: пятно — и все. Досадно мне было и обидно и так мне хотелось, чтоб в нашем городе случилось что-нибудь замечательное.

Вот раньше, когда я был совсем маленьким, так еще случались некоторые интересные вещи. Один раз была такая радуга, какой, я думаю, и в Америке не бывает. Смотрел я на радугу и не знал, что это такое, только было мне так хорошо, что я в роде как летел, и все колыхалось и сняло. Или вот река — у нас есть река, грязная, по колено. А раньше была серебряная. Реку было видно из переулка и лодочки черненькие по ней. Как заплывет лодка за переулок — я перебегу напротив, и мне опять лодку видно. А то такое было: стояли против нашего дома извозчики ломовые — лошадей поили. Лошади были огромные — не меньше слона, я думаю. Теперь таких чего-то и нет. Так одна лошадь как заржет, да как подымется на дыбы высоко-высоко, до солнца! Я так думал, что она головой в солнце ударилась, — так замелькало все и засветилось, — я даже упал.

С тех пор вот уж годов пять: я уже учусь, и все стало самым обыкновенным.

II

Был вот только такой случай, [1] пожалуй, что немножко замечательный. На улице-то было совсем обыкновенно: жарко — и мы в бабки играли. Только вдруг как-то все всполошились, закричали:

— Гляди, гляди!

И все бегут.

Я смотрю: идет человек весь в черном и весь блестит и с тросточкой, а сзади поодаль мальчишки гурьбой, рты разинув. Человек ближе, усы закорючечками, на нас не смотрит и тросточкой фортеля такие выделывает.

И мне тогда подымалось: вот оно замечательное-то!

И верно. У нас такого человека еще не бывало. А ребята друг друга в бока пихают, да шопотом жужжат:

— Шапка-то ведром!

— Цилиндер, дурак!

— Эй, Семка, какой это? Юдка это?

— Иди ты, самотелый, у Юдки борода углом. Что, ты не видишь? Юдка — аптекарь!

— Гля, ребя, колечек-то, колечек!

— Бареточки-то! ну, бареточки!

И верно, бареточки были такие, что не расскажешь.

Цилиндр у нас в городе есть — у аптекаря, у Юдки. На вывеске у него написано: Гершельзон — но вывеску никто не читает. Если скажешь любому: купи лекарство у Гершельзона — не поймет, удивится: где? у кого? у какого? Ну, скажешь: у этого, у Юдки. Во засияет! Был бы хвост, так завилялся бы как у собачки. Эхо потому что Юдку в серьез не ставили. Был он в роде как нарочно. Больно уж ни на что не похожий: в цилиндре! Каждую субботу и воскресенье Юдка гулял в цилиндре.

Правда, Юдкин цилиндр был не такой блестящий и не такой большой. А у этого дяденьки цилиндр был громадный, как паровозная труба. Дяденька притом же и дымил толстенной папиросой.

Но цилиндр все мы знали по Юдке, а вот таких бареточек у нас в городе не бывало. Блестели они, как само солнце, и то и чудно было, что были они черные-пречерные и не скрипели. Без каблуков, а носик чудно обрезался, а что самое чудное, так у них не было и подметок. В роде как чулки мягкие-премягкие и завязаны бантиком. И шел он весь такой блестящий, и из-под ног от бареток точно серебряные искры. И мне тогда показалось, что вот этот человек уж наверно напечатан в каком-нибудь журнале. Да, вот какой случай.

Идем мы за ним, и мне только одно было удивительно: как этот замечательный человек может итти по такой обыкновенной улице. Да к тому же на самом краю города; еще три — четыре дома — и дальше уже ничего нету: крапива. На него посмотреть, так точно он из Америки или из Лиссабона, а идет мимо самых что ни на есть обыкновенных домишек. Тут и домишки-то были самые бедные; в два окна, а на окнах плесень какая-то разноцветная.

А необыкновенный дяденька все идет.

— Да куды же он в крапиву-то!

И мне так обидно за наш город и за то, что он тут кончается и кончается так скверно — такими что ни на есть гнилыми домишками.

А ему хоть бы что: идет и идет. Нас мальчишек за ним штук двадцать. Посмотрел я на улицу — гляжу, высыпало: где тетка — руки под передником, где вся калитка забита головами. Таращатся. Укулины Федоровны собачонка залаяла было, так та на нее мигом цыкнула:

— Уймись, оголтелая. Я те ужо!

Так улица и застыла, разинув рот. А дяденька шел и точно швырял вокруг себя искры.

Дошел он до самой последней избушки, самой развалившейся, самой черной, Палагеи Пяткиной избушки. Дальше уже крапива.

Все мы так и замерли… Ну, думаем, куда? куда?

А он, как ни в чем не бывало, возьми да и поверни к этой самой Палагеи Пяткиной избушке. И через канаву перемахнул, словно он каждый день ее перепрыгивал.

Бареточка только покривилась тут как-то, и подумалось мне, что как-то неладно покривилась.

Сама Палагея, растрёпища грязнущая, не хуже других пялилась на этого дяденьку. А как видит, канаву перемахнул и на нее прямо идет, — что с ней и сделалось!

Как отлетит назад и давай козу свою вперед толкать, словно спрятаться за нее хочет.

Коза тоже видно по-своему, по-козьи, дивилась на черного дяденьку, а как видит, больно близко чудо-юдо такое, — назад!

И понесло тетку! Мелко-мелко ножками брыкает назад, назад, да как хлоп, посреди двора! Села тетка — и пыль дымом!

Рассказать — так вот длинно выходит, а на самом деле мигнуть стоило.

Оглянулся я кругом, не только мальчишки, а и большие и тетки разные, а сзади Митрий Михайлов и даже дядя Молодя тут.

А главное, смешно ведь. Тетка полетела коза верещит, а никто ни смешка…

Разиня рты все смотрят, что дальше будет.

А черный дяденька в баретках блестящих вошел во двор и вдруг заговорил, да так, как никто не откидал, то есть самым что ни на есть нашинским обыкновенным образом:

— Ну, матка, так ты меня острамила перед всей честной публикой, что я и поздоровкаться с тобой не возможен.

Как сказал, всё вдруг так и затихло, даже коза унялась. Я думал — всё провалится, и только спустя минуту Митрия Михайлова сын растолкал теток, да как бросится к приезжему:

— Э, братцы! Да это Пашка! Пашка, собачий ты сын, ты что же своих-то не узнаешь?!

Все так и ахнули.

Вон оно что. Так это Пашка! Самый что ни на есть наш — из нашего города зимогор Пашка!

Вот какие дела. И в нашем городе бывают штуки необыкновенные.

Только зря, видно, Митрия Михайлова сын руганул его. Пашка узнал всех. Ему только, видать, с маткой прежде хотелось поздоровкаться а уж от маткинова дома в со всеми. Для форсу, что ли?!

Стоит Пашка с Митрия Михайлова сыном, папиросами угощаются.

— Мы, — говорит, — брат, теперича в императорских по балетной части в актерах.

Ой-ой-ой! Вот так сказал!

Мне так как-то жутко стало даже! Вот дела какие. И подумалось мне, что непременно где-нибудь в журнале Пашкин портрет напечатан, и подписано наверно: «…в императорских…» и все что там нужно. Вот, думаю, когда настоящее-то время в нашем городе наступило.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.