Генерал коммуны

Белянкин Евгений Осипович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Генерал коммуны (Белянкин Евгений)

ГЕНЕРАЛ КОММУНЫ

1

Хопер устал после дождевого паводка, утихомирился и лег в свое всегдашнее русло, разметав по выгону коряги, бревна, песок, камни… И теперь легким паром курилась вода, у берегов терпкая, с запахом лежалого сена.

Прямо от Хопра начинались улицы Александровки. В гору взбиралась ухабистая Красавка, она соединялась с Майской, выходившей к широкому выгону и старым колхозным конюшням. А там, где в Хопер впадала безымянная речка, разделявшая село на две части, приткнулась у берегов узенькая, с высокими ветлами, Лягушовка. В летнюю теплынь до самой зари здесь ненасытно квакали лягушки, выхвалялись одна перед другой.

После работы молодежь собиралась на Лягушовке, как в клубе. Так уж повелось с давних пор. Здесь веселились до самого поздна. А потом парочки расходились по укромным местам… Не было покоя тем, кто жил на Лягушовке, но куда денешься: привыкли.

Притихло по-над Хопром село Александровка, притихло и задремало. Не слышно ребячьих голосов, заглох тарахтевший за выгоном трактор, забились по конурам собаки… И лишь неугомонные лягушки горланили в темно-синей тишине…

На крыльце у Катеньки Староверовой Иван. Прижимает к себе Иван Катю — а у самого голова, словно от дурмана, кружится… Слышит он Катино сердечко, и дышать ему от этого и трудно, и легко.

И слова у Катеньки какие-то особенные, ласковые:

— Ты уж, Ванюша, не обижайся на отца… Он у нас только порой сердитый-то, а вообще добрый, даже очень добрый.

Не уразуметь Ивану Русакову доброту Катиного отца. У конюшни так ошарашил чересседельником, что до сих пор красная полоса. И рубашку стыдно снять…

А Катя продолжает свое:

— Надоело мне от людей прятаться, все по выгону, да по выгону…

Еще сильнее прижимает Иван Катеньку — чего уж там, ясно, что надоело прятаться — и ему так хочется поцеловать ее.

Катенька вдруг задрожала вся, отшатнулась:

— Ой, Ванюша!.. Папка мой…

А Кузьма Староверов уже рядом. И как он подкрался: ни ворота не скрипнули даже, ни калитка не взвизгнула. Словно с неба свалился Кузьма.

— Опять здесь!.. Я тебя, паскудника, отучу. И тебе, девка, достанется.

Иван увидел в руках Кузьмы не то плеть, не то палку. Нет, с Кузьмой силой не ему меряться…

Хотел было Иван выскочить на улицу, но путь ему Кузьма загородил. Под быстрый шепот Катеньки — «беги, Ваня, ой, беги» — перемахнул через перила крыльца — да в огород Староверовых. А огород упирался в речку. Кузьма доволен: ага, не убежишь далеко!

Плюхнулся Иван в речку, что с ранней весны запружена, и, как был во всем, так поплыл на другую сторону, тяжело и размашисто работая руками.

Кузьма с досады ломал колючий кустарник — запутался в нем и всячески поносил Ивана.

— А еще на агронома учится, сопляк! Срам какой… На чужое крыльцо, как на собственное, заявляться стал… Проучу, проучу…

Иван тем временем с трудом вылез на скользкий, глинистый берег. Так и есть — сандалию смыло. Обидно стало: новая, брат Сергей в подарок ко дню рождения привез.

И отчего у Катеньки такой бедовый отец? Прямо как у Мартьяновых кобель: никому от того кобеля покоя нет, всякого прохожего облает и норовит за штанину схватить.

И, успокоившись немного, поплелся Иван домой, поеживаясь, всем телом ощущая мокрую, прилипшую одежду.

Пошел через выгон — ночь-то ночь, да вдруг еще знакомых на улице встретишь? Пристанут: мол, кто же тебя, Иван, искупал?

Мысли у Ивана были гневные. «Ладно, Кузьма, старайся. А нам с Катенькой все равно быть вместе!»

Полоска от луны стелилась по дорожке, словно боясь, что-Иван ненароком может заплутаться… Жалко Ивану новой сандалии, брюк жалко — были с иголочки… А дорожка — брось пятак — найдешь — вилась и вилась по выгону прямо к саду Русаковых.

2

А у Староверовых между отцом и дочерью — баталия. Мать, Марфа, не ввязывается, делает вид, что крепко спит, умаявшись за день. И хотя Кузьма не раз заглядывал в горницу и окликал Марфу — не откликнулась, не выглянула из-за ситцевого полога.

Дочка подвернула фитиль лампы, давая понять отцу, что пора кончать надоевшие эти разговоры. Но отец еще не остыл. Вернулся с огорода не то что злой, а просто в ярости. Бывает же так: хотел другого проучить, да сам попался. Угодил Кузьма по забывчивости в яму, до краев наполненную водой — сам когда-то рыл для яблонек… Пришел домой с надеждой увидеть дочку виноватой. Да где уж там!

Молодежь пошла, не то что раньше. Смех разбирает Катю, знает, что отец не простит за это — да разве остановишься. Одежда у отца мокрая, усы топорщатся, похожие на ржаную солому, к бровям и к усам кусочки глины прицепились. Стоит он перед осколком зеркала, зеркало в русскую печь вделано, и выколупывает непослушными пальцами эти кусочки глины из усов, из бровей, как никогда, сердитый…

— Вы бы, папка, под умывальник, — смеется Катя.

— Баста! Девять часов — быть дома. Ишь распустилась как — совсем совесть потеряла.

— И ничего здесь стыдного — ну, посидели… Чего плохо-го-то, папа? Ваня про город рассказывал… Интересно послушать — парень-то толковый, головастый.

Лучше бы Кате помолчать, а тут отца будто оса ужалила. Вспыхнул весь, под правым глазом синяя жилка обозначилась, Кровь мелкой дрожью заходила.

— Влопалась девка! В кого влопалась, дура! Головастый, смотри какой… Все они, Русаковы, одинаковые. Все одной веревочкой перехвачены.

— Вы же сами знаете, папа, — хорошие они.

— Запрещаю водиться с Иваном — вот мой весь сказ.

— Это почему?

— Запрещаю — и все.

— Да что вы, папа, так и будете за пазухой зло всю жизнь беречь?

Кузьма с минуту стоял перед дочерью, почти потеряв дар речи. Стоял, подыскивая весомое, грубоватое словцо, чтоб на место поставить несносную девчонку. Да где оно, это словцо-то? Был бы парень перед ним — матюгнул бы как следует… А здесь все деликатничай. Говорил Марфе — роди сына, спокойнее и для дома, и для души, а она удружила…

Вот, возьми, какая! Слова сказать не даст.

Кузьма, покачивая головой, засеменил в горницу. Но вскоре вернулся на кухню, то в печурку лез, то кисет с табаком искал, то спички…

«И чего им, родителям, надо — спали бы, на работу завтра! Будто молодыми не были», — вздыхала про себя Катя в постели и, приподняв из-под одеяла голову, насмешливо сказала:

— Папа, спать пора.

Отец пробурчал что-то, потушив свет, ушел в горницу. «Так и есть, разбудил мать», — подумала Катя.

Вполголоса, чтобы не слышала дочка, Кузьма отчитывал Марфу. Катя напрягала слух, но сон одолевал ее, хриплый голос отца становился далеким-далеким, а все слышнее чудился ей Ванюшин голос. И она сладко заснула…

3

Ночью над селом разразилась гроза. Сверкнула молния: как будто вспыхнуло все вокруг и тут же потонуло в кромешной тьме. И тогда, словно старая разбитая телега по мостовой, раскатисто прогрохотал гром. Стонали и дрожали стекла. Когда грозовые разряды были близко, то казалось, что рядом где-то взрывались бомбы — вслед за огненным вихрем раздавался оглушительный удар, один такой удар пришелся где-то вблизи Майской улицы, за выгоном…

В домах засветились кухонные оконца. Марья Русакова тоже зажгла лампу, на всякий случай.

Сын Марьи Сергей, лежа на кровати с папироской, мрачно слушал, как порывистый ветер вперемежку с дождем хлестал по стеклам окон и гулко барабанил дождь по железной крыше. Комната то и дело освещалась магниевой вспышкой. И всякий раз отяжелевшая, беременная Надя, жена Сергея, съежившись, припадала к Сергею.

Алфавит

Похожие книги

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.