Другой путь. Часть 1

Грин Эльмар

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Другой путь. Часть 1 (Грин Эльмар)

Эльмар Грин и его роман «Другой путь»

Читателю, незнакомому с биографией Эльмара Грина, может показаться, на первый взгляд, что перед ним писатель, всю жизнь проживший среди своих героев — эстонских, карельских и финских крестьян. И действительно, внутренний мир и судьбы этих людей, само их мироощущение воссозданы в творчестве Грина с такою глубиной и достоверностью, с таким исчерпывающим знанием предмета, что невольно думается: все это увидено и пережито самим писателем.

Между тем опыт непосредственного общения писателя с этой средой (я говорю именно о непосредственном, так сказать, биографическом соприкосновении, отвлекаясь пока от совершенно особого вопроса об источниках его знаний вообще) был сравнительно небольшим. Несколько лет в самом раннем детстве, когда маленький Саша Якимов, будущий Эльмар Грин, жил на Карельском перешейке среди финнов, да около пяти лет батрачества на эстонских хуторах в юности — вот, собственно, и весь так называемый жизненный опыт, питающий «эстонско-финскую» тему в его творчестве.

И при всем том — удивительные по своей глубине художественные обобщения в рассказах о трудном пути эстонского крестьянина в новую жизнь. И тем не менее — монументальная эпопея, обнимающая почти полувековую историю Финляндии, историю бурную и противоречивую, временами трагическую, требующую от писателя не только безукоризненно верного понимания событий, но и глубочайшего знания национально-исторических традиций страны.

Вспоминаются слова Алексея Толстого: «Каким образом люди далекой эпохи получились у меня живыми? Я думаю, если бы я родился в городе, а не в деревне, не знал бы с детства тысячи вещей, — эту зимнюю вьюгу в степях, в заброшенных деревнях, святки, избы, гаданья, сказки, лучину, овины, которые особым образом пахнут, я, наверное, не мог бы так описать старую Москву. Картины старой Москвы звучали во мне глубокими детскими воспоминаниями. И отсюда появлялось ощущение эпохи, ее вещественность. Этих людей, эти типы я потом проверял по историческим документам. Документы давали мне развитие романа, но вкусовое, зрительное восприятие, идущее от глубоких детских впечатлений, те тонкие, едва уловимые вещи, о которых трудно рассказать, давали вещественность тому, что я описывал» [1] .

То же самое мог бы, думается, сказать о себе и Эльмар Грин. У него тоже были и свои «зимние вьюги», и «овины, которые особым образом пахнут», и «сказки». Картины старой финской деревни также звучали в нем «глубокими детскими воспоминаниями». Потому-то через много лет, когда писатель обратился к финской теме, он вполне мог положиться на это свое «вкусовое, зрительное восприятие» и с безупречной точностью воссоздать и жизнь глухой финской деревушки Кивилааксо и события, развернувшиеся в опаленных войной финских лесах, рассказать о многотрудной судьбе горемыки Акселя Турханена и о героической драме Великой Матери — Вилмы Туоминен.

В литературу Эльмар Грин пришел сравнительно поздно: первая его книга, включавшая восемь рассказов, вышла в 1939 году, то есть когда автору ее было уже тридцать лет. И, может быть, именно потому, что был он к этому времени не только зрелым человеком, но и на удивление опытным мастером, центральное место в его рассказах сразу же заняла тема, ставшая главной во всем его творчестве, — тема «другого пути».

Если говорить о времени и о событиях, к которым обратился Грин в этих рассказах, то можно сказать, что это были рассказы о коллективизации. Однако события, связанные с коллективизацией, интересовали писателя в первую очередь с точки зрения тех глубоких морально-психологических сдвигов, которые под их влиянием происходили в социальном мироощущении человека. Коллективизация, как и Октябрь и эпоха гражданской войны, вошли в сознание людей тридцатых годов не только своей эпической стороной, но и своими великими нравственно-социальными уроками, подтверждающими и доказывающими абсолютную историческую закономерность победы социалистического строя, социалистического мировоззрения, социалистического гуманизма. Эти уроки и имел в виду Эльмар Грин, когда обратился к событиям тех бурных лет. Как и почему побеждает новое? Какова почва этой победы в человеческом сознании? Вот вопросы, которые он ставит и на которые ищет ответа.

Метод, с помощью которого он эти вопросы решает, столько же прост, сколько и оригинален. Это, если можно так выразиться, метод косвенного утверждения. Заключается он в том, что, утверждая торжество нового, Грин не дает широкого, так сказать, эпического изображения этого сложного и противоречивого процесса. Победный гул совершающихся преобразований доносится до нас словно бы издалека. О том, что происходит там, «за кадром», мы получаем поначалу лишь самые общие сведения. В стране идет коллективизация. Крестьяне русской деревни, с которой соседствуют эстонские хутора, организовали колхоз. Идут к ним и эстонцы — ушел Эльмар Уйт, ушел старый Аллер. Одним словом, там, в мире, налаживается хорошая, счастливая жизнь, жизнь, основанная на новых, подлинно человеческих отношениях людей между собой.

Однако Грин не ограничивается констатацией, что жизнь эта хороша и счастлива. Главная его задача — доказать, что новые формы жизни единственно разумны, а потому необходимы и неизбежны. Отсюда и его интерес к герою, для которого путь к признанию новой жизни связан с коренным и крайне болезненным переосмыслением всего своего предшествующего жизненного опыта, а затем и с решительной его отменой. Представления гриновского героя о жизни просты, но и в высшей степени устойчивы, ибо освящены вековой традицией, и поколеблены они могут быть лишь чем-то столь же бесспорным и очевидным, как и они сами. Старый Ян Уйт, например, пока он силен, пока не нуждается ни в чьей помощи, считает, что человеческая взаимопомощь не только невозможна в мире, где каждый заботится лишь о себе, но и попросту не нужна. Привыкший полагаться лишь на силу своих могучих рук, он верит только в себя и ни в кого больше. Не доверяя людям, он везде и во всем усматривает с их стороны своекорыстный расчет. Жизненные нормы, установившиеся среди них, кажутся ему замешенными на изрядной доле лукавства, вполне естественного с точки зрения его прежнего опыта. «Я не хочу с моим сыном втвоем кормить половину колхоса», — заявляет он городскому агитатору, и кажется, ничто не может его поколебать в этой надменной самоуверенности. Но это гордость обреченного. И Старый Уйт очень скоро убеждается в этом: сама логика жизни подводит его к той последней черте, у которой привычные для него представления взрывают себя изнутри. Подобно древнему Святогору, не одолевшему «тяги земной» и вынужденному признать свое бессилие, Старый Уйт, придавленный огромным валуном, понял то, чего не мог понять всю свою жизнь: что силы его не безграничны, что в одиночку человек всегда был и будет беззащитным.

Путь, проделанный такими людьми, как Старый Уйт, Юхан Пютсип («Возвращенная семья») и Вольдемар Карьямаа («Пройденные болота»), характерен и поучителен. Он свидетельствует о том, что в условиях коренных социальных преобразований, которые несла народу Октябрьская революция, для простого крестьянина, если только он честен и трудолюбив, он, этот путь, остается единственным путем, ведущим к счастливой жизни, к великому духовному возрождению. Революционные преобразования в деревне побеждают потому, что рассчитаны на добрые начала в человеке; человек же, именно потому, что он добр и честен, находит путь в новую жизнь. Такова центральная, «стратегическая», если можно так выразиться, мысль рассказов Грина.

У Грина-рассказчика есть одна особенность: главных своих героев он изображает в ситуациях, являющихся, как правило, критическими, переломными. Никаких сложных предысторий, никакой сюжетной постепенности. Писатель как бы заранее убежден, что в жизни каждого человека бывает один главный поступок, в котором, как в фокусе, сходятся, перекрещиваются все основные жизненные линии, и этот-то поступок и интересует его прежде всего. Оттого и конфликты в его рассказах, в сущности, одноактны. Объяснить это, вероятно, следует в первую очередь самим характером эпохи: темпы развития советского общества были столь стремительны, что процесс социального созревания человека по необходимости должен был протекать неизмеримо быстрее и энергичнее, чем когда-либо, а это значит, что и окончательное определение места человека в обществе должно было совершаться тоже, как никогда прежде, быстро и решительно. Это и породило ту взрывчатую бескомпромиссность, которая отличает конфликты гриновских рассказов.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.