Начнём с воробышков?

Кокоулин Андрей Алексеевич

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Начнём с воробышков? (Кокоулин Андрей)

В Разгуляеве есть промежуток, зазор во времени между пятью дня и шестью вечера, когда несколько минут городок, кажется, плывёт куда-то в зыбкой сиреневой мгле, тревожной, иллюзорной, волнующей — к смерти, в другой мир, Бог знает.

Перфилов надеялся, что однажды так и случится, и его жизнь волшебным образом переменится, но минуты проходили, мгла таяла, и сиреневые тени от домов и деревьев становились привычными тёмно-серыми.

Возможно, такое желание вызывал в нём кризис среднего возраста. Перфилову было тридцать девять — возраст задумчивый, с тягой к переоценке собственных достижений. Из достижений же были лишь развод после двенадцати лет семейной жизни, однокомнатная квартирка, полученная по разделу имущества, и те же двенадцать лет преподавания истории в городской школе номер три.

Как-то Перфилов замерил свой жизненный путь. Получилось восемьсот четыре метра до школы и столько же обратно.

С женой, конечно, выходило побольше, поскольку с женой ему случалось выбираться куда как дальше. Скажем, к её матери. Другой конец города, как ни посмотри.

Жил Перфилов в старом, пятиэтажном доме, шесть лет назад перенёсшем капитальный ремонт. Во дворе росли липки. За оградками ещё дальше — сирень и рябина. Если говорить честно, это было вполне подходящее место для старости и тихой смерти в собственной постели. Заснуть и не проснуться. И видеть сны.

С некоторых пор Перфилову не хотелось жить.

Вместо лиц школьников он видел глазастого Аргуса и изо дня в день не понятно кому (может, ему, фигуре мифической?) рассказывал про древние царства, персов и греков, феодальную раздробленность Руси, про Муравьёвых и Трубецких, про Новгород и Чернигов, дьяка Гришку Отрепьева и внуков Чингисхана. Дын-дын-дын — слова отскакивали от зубов.

Зачем? Для чего?

Он видел — школьники его предмет не любят, на уроках они перебрасывались записками, исподтишка включали планшеты и телефоны и мямлили у доски. Ну, этот, как его… Каннибал, он пошёл на Рим, войну ещё прозвали панической…

Он всё прощал. Бог с ними. Они только в начале бессмысленного пути.

По дороге домой Перфилов обычно заходил в магазинчик, названный владельцами мини-маркетом, и покупал на ужин или лапшу быстрого приготовления, или какой-нибудь уже готовый салат в пластиковой таре. Ему хватало. Иногда, если желание сходилось с наличием свободных денег он брал любимые с детства эклеры, думая, что ради них, собственно, ещё и живёт.

Эклеров в этот раз не было, и Перфилов, чувствуя себя обманутым, долго и уныло бродил вдоль длинной полки с тортами и пирожными.

Вот и всё, зудела мысль, вот и всё.

В результате, покрутившись, он, конечно, взял какие-то кольца с кремом внутри, но ощущение оглушительной, болезненной неудачи издёргало его до колик.

Подумаешь, кольца. Кольца! Кольца — не эклеры.

Сиреневая мгла неожиданно накатила на Перфилова на тротуаре и заставила замереть. Потекли секунды. Странно взглянув, его обошла девушка в синем пальто. Цок-цок-цок — выкаблучивали каблучки.

Перфилов сглотнул. И всё?

Он медленно двинулся следом за девушкой, и тайный сиреневый цвет тут же привычно переменился, облетел, будто позолота со старых рам. Девушка юркнула в подъезд. Перфилов едва заметно пожал плечами.

Дома его ждала давным-давно начатая повесть о походе Ивана Грозного на Новгород. Бывшая жена сподвигла на неё Перфилова где-то за год до развода. Мол, должен же как-то её Перфиляша самореализоваться. Иван Грозный — это шик. Благодарная тема. И совсем не заезженная. А там такая жесть! Ах.

Опричники, борзые, собачьи хвосты!

Понукаемый Перфилов написал первую главу — о доносчике Петре Волынце — и сдох. Но периодически на специально купленной в комиссионном магазине древней пишущей машинке набивал одним пальцем одну или две строчки.

Процесс грозил растянуться до самой смерти.

Перфилов, в сущности, был не против, лениво намечая через год добраться до третьей главы, а летом, во время каникул, поехать в Новгородский архив или куда там ещё за копией летописи "О приходе царя и великого князя Иоанна Васильевича…"

Дом обозначился истёртым торцом.

Перфилов свернул с тротуара на асфальтовую дорожку во двор, кивнул старенькой соседке Леониде Матвеевне, бредущей по каким-то своим делам, и удобней перехватил покупку. Из низкого бокового окна, распахнутого по случаю весеннего тепла, пахнуло мясным супом.

В глубине квартиры бренчала гитара.

Задумавшись о домашней еде, приготовленной женскими руками, Перфилов не сразу обратил внимание на хруст под подошвами.

— Чёрт!

Асфальт был усеян жуками и гусеницами. Коричневыми, зелёными, жёлтыми, чёрными.

Высоко вздёргивая колени и додавив ещё кого-то, Перфилов отскочил в сторону и только тогда заметил сидящего у стены на корточках мальчика лет шести. В клетчатой рубашке с коротким рукавом и в синих шортах, он сосредоточенно смотрел на то, что осталось, от неосторожных Перфиловских шагов. Губы его едва заметно шевелились.

Мальчика звали Вовкой и являлся он сыном соседки, которая сейчас то ли музицировала сама, то ли внимала аккордам, извлекаемым чужой рукой в её честь.

Перфилов редко с ней пересекался, но знал, что жизнь у неё не складывается, что она выпивает и что в квартиру к ней ходят разные особи мужского пола, то буйные, то вороватые, но никто надолго не задерживается.

Вовка этим особям обычно мешал и его или запирали на кухне, или отправляли гулять. Вовка был большеротый и донельзя серьёзный.

Перфилов присел.

— Это ты насекомых собрал? — спросил он Вовку.

Мальчик, шмыгнув носом, нехотя кивнул.

— А зачем?

Вовка пошевелил пальцами.

— Чтобы они умерли.

— Могу тебе сказать, это не самое лучшее желание.

Мальчик посмотрел на него светлыми глазами.

— Будто вы что-то понимаете, — буркнул он.

Перфилов поёжился и бросил взгляд на угол стены, проглядывающий в окне и сходящийся с потолком у вентиляционной отдушины.

— А тебя, значит, выгнали?

— Я сам вылез, — Вовка поколупал ногтем дырочку в сандалетке. — Мама пьяная, а подоконник низко.

Запах мясного супа наплыл, и мальчик болезненно скривился.

— Есть хочешь?

— Не буду я её суп!

Мимо прошла женщина, приговаривая: "Что за дети пошли, сущее наказание!". В каждой руке она несла по пакету. И Перфилов, и Вовка синхронно повернули головы, выцеливая её полную спину уничтожающими взглядами.

Женщина вдруг ойкнула и заскакала на одной ноге.

Перфилов, будто нашкодивший пацанёнок, а не взрослый человек, приближающийся к своему сорокалетию, покраснев, всем телом развернулся в другую сторону. Вроде бы и не виноват, а стыдно, желал же что-то такое.

Вовка отвёл взгляд чуть позже.

— Знаешь, — сказал Перфилов, — а у меня есть кольца. Пирожные.

— И что?

— Ну…

Что я делаю? — спросил себя Перфилов. Подумаешь, выгнали мальчишку. Не замёрзнет. А замёрзнет, залезет обратно. Встанет на выступ цоколя и залезет.

Ещё подумают…

— Я могу угостить тебя чаем, — сказал он. — С кольцами.

— А вы с четвёртого этажа, да?

— С него самого.

— А как вас зовут?

— Руслан Игоревич, — Перфилов поднялся и протянул руку. — Ну что, идёшь?

Мальчик посмотрел снизу вверх.

На миг Перфилов почувствовал, что его лицо будто обкололи ледяными иголочками.

— Мам! — крикнул Вовка, привстав на цыпочки и схватившись пальцами за подоконник. — Мам, ты слышишь?

Перфилов похолодел и внутри.

— Ма-ам!

Гитара перестала бренчать.

— Что тебе? — донёсся приглушённый кухонной дверью женский голос. — Сиди там! Суп ешь.

Мальчик подпрыгнул.

— Я к Руслану Игоревичу на четвёртый!

— Да иди куда хочешь!

За дверью гоготнули.

— Ах, ты моя рыбонька, — кажется, сказали там.

— Пошлите, — сказал Вовка, отлипая от подоконника. — Они сейчас любиться будут.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.