Фундаментальный изъян современной российской политической мысли — ее краткосрочность

Неклесса Александр Иванович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Фундаментальный изъян современной российской политической мысли — ее краткосрочность (Неклесса Александр)

Александр Иванович Неклесса

Фундаментальный изъян современной российской политической мысли — ее краткосрочность

Уважаемые коллеги!

Россия в настоящий момент экономически используется окружающим миром, но культурно им отторгается. Предъявление, прежде всего себе самой, но также urbi et orbi, современного прочтения «загадочной русской души», ее целеполагания, внятных социальных прописей — задача актуальная. И первое на этом пути занятие: прояснение формулы российской культурной идентичности в наступившем веке, определение лица государственности в формате Россия-РФ, то есть — нового государства, с иным геостратегическим мирополаганием, геополитическим контуром и геоэкономической картографией.

В подобном контексте проведение круглого стола на тему «Советская Россия и русская политическая традиция» воспринимается как одна из акций своеобразной «разведки боем» обновленной идентичности. А именно, осмысление советского эксперимента, равно как и всего многовекового опыта российской государственности, их роли и места в генетике современного российского общества. Так что разговор перерастает, в сущности, в разговор об основаниях, достаточно трудно производимый в заявленном формате, чреватый необходимостью углубляться в исторические парадоксы и сочетать несовместимые на первый взгляд позиции… Тем не менее, пытаться вести разговор на заданную тему все же стоит.

Мне кажется, краеугольная проблема России — ее кентавричность, противоречивость социальной ткани. Что я имею в виду? В общем-то, тривиальную тезу: фронтирный, евразийский характер страны и общества, который я, естественно, понимаю не географически, и, возможно, даже не традиционно дихотомически, а как соприсутствие, сосуществование в одном социоорганизме нескольких мировоззренческих кодов: азиатского, западноевропейского, византийского, причем в русифицированных и модифицированных ипостасях… Из чего проистекают существенно различающиеся и конфликтующие между собою политические философии, способы управления; наконец, несовпадающие концепции правящего класса.

На протяжении российской истории мы наблюдаем столкновение происходящих из данного обстоятельства следствий. Например, существование типологически разных русских стран, и не только в историческом, диахронном русле, считая от Киевской Руси и улуса Ордынской империи, но также в географическом, синхронном: Московского царства, Новгородской республики, Южнорусского государства.

Одним из впечатляющих примеров противоречий, причем именно внутренних, думаю, является правление Петра I. Другими словами, время, когда в условиях отсутствия развитой городской, коммунальной культуры происходила модернизация России — что вроде бы легко предъявить — но совершалось одновременно и движение страны в сторону азиатской деспотии, то есть закрепощение основной массы населения. Возможно, еще более явственным примером подобной двойственности может служить опыт правления Екатерины II, когда оба процесса культурной трансгрессии протекали в отчетливом виде, просто не было такой яркой фигуры, как Петр. Или, как сказали бы сегодня: «пиара (антипиара?) не было соответствующего»… По сути дела, Российская империя только с конца следующего, XIX века реализовывала комплексное развитие городской культуры, понятой в самом широком смысле, — этой основы западноевропейской цивилизации эпохи Модернити.

Подобная социальная неоднородность предопределяла многие будущие турбулентности и катастрофы, она же сказывается в сегодняшних обстоятельствах России.

Если пожертвовать подробным разговором об основаниях (причем за скобкой остается траектория византийских энергий) и перейти непосредственно к советскому опыту, то советская политическая и общественная организация, также как и российская представляет смешение различных социокодов. Революция 1917-го года, став акселератором интенсивной, но редуцированной, индустриальной модернизации — совершавшейся на фоне революции масс и роста городского населения, футуристического порыва и взлета научно-технической мысли — закрепила, в конечном счете, преобладание азиатских структур управления в стране: гегемонию номенклатурного класса. Данное обстоятельство в значительной мере предопределило крах второй российской модернизации — постиндустриальной, предрешив конфликт между иерархичным номенклатурным классом и востребованным историей классом постиндустриальным, приспособленным к усложнению структур мира. В социальном отношении государство — не панацея, а инструмент, меняющий форму; социум образуется, обустраивается и развивается людьми, его населяющими, диктующими те или иные прописи человеческого мира.

Архетип «азиатского способа управления», упорно воспроизводимый в России, но вкрапленный также в европейскую историю ХХ века, — это власть, очищенная от обременения собственностью, владеющая собственниками, в пределе — владеющая всем. А с точки зрения потребления, аналогично часто неверно толкуемому феномену «военного коммунизма», — это «коммунизм номенклатурный».

Предвоенные годы в России-СССР являют собой амальгаму стереотипов самодержавия и просвещенческих идеалов, воплощаемых в условиях индустриализации страны, революции масс, экспансии городской культуры. Но одновременно — распространение разноликих мутаций культуры сельского населения, ее изоморфизмов, перенесенных в городскую среду. И предвкушение военной ситуации…

Развитие же России-СССР в послевоенный период было в значительной мере связано с реализацией атомно-космического проекта, ставшего (в своей космической ипостаси) своеобразным символом, «брендом», локомотивом этого развития, катализатором индивидуальных и национальных устремлений, вектором неясных, но амбициозных исторических надежд. Сложные технологии, изощренная, хотя и однобокая, «кастовая» интеллектуальная практика, технологическая трансформация среды меняли также ее социальные параметры. Эскизы перестройки просматриваются уже в острых политических пертурбациях начала 50-х годов, однако подавляются тогда же партийно-номенклатурным слоем, аппаратом, быстро возобладавшим в этих коллизиях над технократической и советской («исполнительной») управленческой номенклатурой.

Тем не менее, страна модернизировалась: росло количество городского населения, достигая к историческому рубежу 60/70-х годов значимой отметки в 2/3, усложнялось качество технических систем боевых действий и жизнеобеспечения, складывалось массовое образованное общество, развивались естественные науки и высокие инженерные технологии, реализовывались также отдельные элементы социальной футуристики (e.g. феномен академгородков). Хотя чувство социального первородства заметно разбавляется чечевичной похлебкой «неоисторического материализма» и подсознательной фиксацией собственной второсортности правящим сословием, сдачей им прежних футур-революционных горизонтов. Что косвенным, но неожиданно красноречивым образом отразилось в тезисе «догоним и перегоним», причем формула со-ревнования фактически переводилось при этом из мировоззренческого, исторического и идеологического в экономический, бытовой регистр.

В конце 60-х годов начавшиеся было ограниченные реформы оказались, однако же, свернутыми, а нужды технологического обновления, равно как и соответствующего ресурсного обеспечения, все чаще решались за счет внешнего мира (ср. политика d'etente’а). Глобальный контекст становился меж тем более динамичным и влиятельным. Но в переломный момент новейшей истории символическая «парижская весна» 1968-го года и разворачивавшаяся глобальная революция оказались для советского правящего класса в тени «весны пражской», в итоге страна погружается в социальную летаргию наступающего десятилетия.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.