Бедный Енох

Тарасенко Алексей

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Бедный Енох (Тарасенко Алексей)

Глава I.I

Так оно в жизни обычно и происходит: то вообще ничего, а то всё и сразу. Едва мы успеваем проводить «в последний путь» дядю, как умирает мой большой друг.

Необычно солнечный день, как кажется, совсем не сочувствует мне: не смотря на поздний сентябрь солнце светит так, что плащи, куртки и полупальто всех присутствующих распахнуты, а кто-то даже, сопрев, вытирает пот со лба.

Оригинальный архитектор придумал Илье большой, отделанный черным материалом, пластиком под камень, склеп. Посередине его (на главном фасаде с дверью) — белая оштукатуренная пилястра, а сверху — некое вольное осуществление идеи архитрава.

Чудо «готской» архитектуры!

Внутри склепа, над потолком — зенитный фонарь с цветными стеклами, складывающимися в цветочный не очень замысловатый рисунок, по стенам — сюрреалистическая роспись в духе своеобразно (эротично) переосмысленных библейских сюжетов.

Но все одно — если бы не столь радостный денек солнечный свет вряд ли разбавил бы полумрак этого помещения, и на этот случай здесь предусмотрены не к месту модные хай-тековские светильники.

Посреди склепа — бетонный, обработанный скульптором саркофаг, формой и деталями напоминающий гроб.

Но и это не все. В изголовье саркофага — скульптура вскинувшего крылья (похожего по этому взмаху крыл на воробья, заходящего на посадку) ангела, тоже бетонного. В руках ангела — ягненок, немного нелепо раскрывший рот, будто он запыхался и теперь жадно хватает воздух.

Когда же все уходили (а я все пытался уличить этот момент, остаться с саркофагом один на один — но ничего не вышло) — я, хоть еще и остались люди, а их ухода пришлось бы ждать очень долго, потому что они сами ждали, когда все другие уйдут, незаметно для всех всунул в рот ягненку записку, как сам представлял — покойнику, в которой было всего одно слово, написанное красным фломастером на листе распечатанного, скаченного из Интернета текста книги пророка Еноха.

«Спасибо» — написал я. И на этом все.

* * *

На выходе я кое-как пристал к Володе (одному из соработников Ильи) и, делая вид, что как бы между прочим к нему подошел (а на самом деле я очень хотел с ним поговорить) попытался завязать беседу.

В конце концов Володя оттаял, и стал рассказывать мне разные тонкие превратности организации похорон. Он сказал мне, например, что гроб с телом покойного, положенный в некий прямоугольный бетонный колодец с саркофагом будет после залит сверху бетоном, но не так, что сам гроб погрузится в бетон, а сверху над гробом непосредственно будет установлена опалубка (там уже есть для ее монтажа выпуски толстой арматуры) и еще сверху на стальную решетку прикрепленную к арматуре, позже положат стальной толстый лист.

Владимир знал все:

— Внизу еще есть вентиляционная решетка, и в гробу есть вентиляция, правда едва различимая, через фильтры пропускающая воздух, работающая по принципу сквозняка. — Володя шумно высморкался в носовой платок, который после какое-то время задумчиво разглядывал — так сказали те, кто занимался бальзамированием тела, что это необходимо для лучшей сохранности — ведь это воля покойного!

Я оглянулся на склеп: а и вправду! Над ним едва заметно возвышалась вентиляционная труба, придавая самому черному параллелипипеду склепа немного индустриальный вид.

Я пробовал время на прочность, Время стало как пластилин, Ты пришла, ты казалось пластичной, Но сон кончился — и вот, я один…. —

Вновь прочитал я белую надпись, цитату из творчества Ильи, приведенную не в меру брутальным шрифтом (особенно в связи с белой пилястрой по стене) на левой стороне главного фасада склепа.

Рядом подробно снимали всех присутствующих телевизионщики, от чего мне зачем-то захотелось отгородиться от них своей старой тетрадкой, которую я всегда ношу с собой, и в которую записываю по ходу жизни всякие дела и полезности:

1) Купить маме хорошую лопату.

2) Достать текст книги Джейн Киргспатрик «Демагогия в двойных стандартах и борьба с диктатурами»….
- ну и так далее.

* * *

Потом все стали медленно загружаться в автобусы, чтобы продолжить там, откуда все началось.

По долгу стоя в московских пробках мы кое как, часа этак через два, наконец прибываем в Центральный Дом Писателей — туда, где еще утром проходила большая гражданская панихида, и на которой все пришедшие улыбались, встречая знакомых, несли цветы, а кто-то даже по ходу доставал небольшие фляги, либо бутылки со спиртным, чтобы уже начинать употребление, особо не дожидаясь поминок и конца самих похорон.

Я принес Илье шесть больших красных роз, перевязанных черной торжественной ленточкой с раскрашенными серебряной краской краями — и представлял себе, что с таким букетом выгляжу чрезвычайно чинно и достойно.

У одного моего знакомого поэта, к которому я подошел, едва попрощавшись с Ильей, было опухшее лицо и «мокрые» глаза, но даже глубоко скорбя он почему-то говорил лишь о постмодернизме и симулякрах:

— Вот-вот настанет время, когда уйдет целый интересный пласт, может быть маргинального, но интереснейшего творчества очень одиозных и неоднозначных людей, чья деятельность, тем не менее, чрезвычайно интересна с точки зрения того, что в ней, как в зеркале, притом глазами стороннего наблюдателя, незаинтересованного участника событий, предстает объективное отражение, пусть иногда и мутноватое, современности.

В моей же голове очень не к месту звучит старая песенка: Live! Oh, live! Oh, live! Tu-tu-tu-tu-tu!

* * *

И ведь всего три недели назад мы всей семьей хоронили дядю!

Удивительно, насколько (видимо думая, что оригинален) архитектор склепа, построенного для Ильи, оказался все одно в общей струе нашей «похоронной» эстетики!

Мне даже показалось, что это был тот же самый архитектор (хотя кто его знает — а может именно и тот же!) который строил и склеп, и крематорий, в котором сожгли тело моего несчастного дяди: та же эстетика, антураж — и тот же дух.

Дух-то тот же! Старание вырвавшейся уже было из послереволюционных проблем ментальности сделать все так, «как у них», либо нет, по-своему, но все равно — чтобы все было благопристойно.

Ну и разве это плохо?

Все почему-то думают, что им перепадет что-то, благодать какая-то небесная, что ли, если они будут чтить своих мертвых, как думают живые, как должно. Как будто на небе кто-то очень наблюдательный галочки в журнал ставит:

— Вот оно, Андрюша, крестиком (православным!) — это твои добрые дела помечены. Аккурат в специальной графе «суть дела».

Я же над кладбищенскими воротами вешал бы большими буквами цитату:

«ПУСТЬ МЕРТВЫЕ ХОРОНЯТ СВОИХ МЕРТВЕЦОВ».

И ставил пять восклицательных знаков!

Больше же всех на похоронах по Илье пролила слез его бывшая вторая супруга.

* * *

Тем не менее я искренне горевал.

В Доме Писателей на поминках вначале подавали хорошее вино, ликеры разные, но потом — водку.

Мне хотелось, реально хотелось, не потому, что, дескать, я повод искал, а именно хотелось залить горе. Первый и последний раз в своей жизни — залить алкоголем, чтобы не думать и забыться.

Хорошенько приняв, и уже «сопрев», публика, в общем-то приличная, начала нетрёзвые разговоры о том — о сём, но, как бы до приличия, а может и искренне, как бы всё вокруг беупокоившегося.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.