Охота на канцлера

Обухов Платон

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Охота на канцлера (Обухов Платон)

Глава I. Тяжелое похмелье

Польша (Варшава)

Дождь лил не переставая. Лех Мазовецкий сунул в рот сигарету и щелкнул зажигалкой. Крупная капля скатилась с тульи его черной шляпы, упала на конец сигареты и зашипела. Лех вдохнул едкий дым: в горле сразу запершило. Он выругался, сплюнул и угодил прямо на носок красной туфельки молоденькой блондинки, которая шла с большим зонтиком навстречу Мазовецкому. Девушка была хороша собой и отлично это сознавала. Глаза ее равнодушно скользили по лицам прохожих, но плевок Леха вывел блондинку из себя.

— Хам! — крикнула она. — Что ты позволяешь себе на улице, скотина!

— Заткнись! — сквозь зубы прошипел Мазовецкий, сжав пальцы правой руки в кулак.

— Нахал! — закричала блондинка. — Да как ты смеешь так со мной разговаривать?! Я… я сдам тебя в полицию!

Лех побледнел. Скандал был ему сейчас совсем ни к чему, и он сразу же сбавил тон.

— Извините, мадам, — выдавил Лех из себя и, низко опустив голову, зашагал прочь. Заметив урну, он со злостью запустил туда злосчастный окурок.

Ветер швырял в лицо колючие мелкие капли дождя, щеки Мазовецкого посинели от холода и по спине поползли мурашки. Настроение было прескверное.

Впереди показался костел. Лех замедлил шаг. Поколебавшись, зашел под высокие мрачные своды. Как и все поляки, Мазовецкий считал себя правоверным католиком. Медленно пройдя между дубовыми скамьями с высокими спинками, он остановился перед ярко раскрашенной деревянной фигурой Святого Луки, установленной в пространстве между окнами.

Лех набожно склонил голову в молитве. Полгода назад его упекли на восемь месяцев в варшавскую тюрьму за то, что с помощью пульверизатора поляк намалевал на лобовом стекле «мерседеса» немецкого посла жирную свастику. Отбывая заключение, Мазовецкий ежедневно молился Луке и не сомневался в том, что только святой помог ему выйти на волю, отбыв всего половину срока: его отпустили уже через четыре месяца…

Помолившись, Лех пошел к выходу. Рядом с высокими резными дверьми костела стоял небольшой железный ящик с золотыми буквами: «Для церкви».

Мазовецкий сунул руку в карман брюк, нащупал там несколько купюр и, смяв их в тугой комок, просунул в щель.

Дождь кончился так же быстро, как и начался. Порывистый ветер уже сушил улицы. Но плотная и унылая облачная завеса по-прежнему висела над городом. Лех ускорил шаги и вскоре толкнул низкую дверь бара «Принц».

Там было тепло и сухо. В углу пылал камин, от ярко-красных головешек с веселым треском отлетали обгоревшие угольки.

Лех залез на высокий стульчик у стойки и долго дожидался, пока на него не обратил внимания бармен.

— Один «Пяст».

Бармен долго отыскивал бутылку.

— Какого дьявола вам понадобилось это дрянное пиво, — бесцеремонно произнес сидевший рядом незнакомец, судя по униформе, автомеханик. — Я давно перешел на немецкое. Самое лучшее пиво в мире! «Левенбрау», «Хольстен», «Августинер». От одних названий голова кружится! Две кружки «Августинера»! — потребовал он у бармена.

Лех не стал разъяснять механику, почему он пьет «Пяст». Это было польское пиво, названное по имени короля, бывшего крестьянина-колесника Пяста, основавшего первую в польской истории династию Пястов. Только такое должны пить, с точки зрения Мазовецкого, все патриоты!

Лех протянул бармену бумажку достоинством в десять злотых:

— Разменяйте!

Бармен кинул ему монету в пять злотых и четыре — по одному.

— Мюнхенский «Августинер», — продолжал бубнить сосед Леха, — я пью каждый день, и…

— Отстаньте! — огрызнулся Лех, поставил недопитую кружку «Пяста» на залитую пивом стойку и поспешил уйти из бара. При всем своем патриотизме он не смог заставить себя осушить до дна кружку в сущности довольно дрянного пива.

Вытащив из кармана пятизлотовую монету, Мазовецкий подбросил ее вверх, но не поймал, и монета с жалобным звоном покатилась по мокрому асфальту. Подняв ее, Лех окинул взглядом улицу, заметил приближающееся такси и замахал рукой. Синий «фольксваген» с белым фонариком тормознул у тротуара.

— Улица Пилсудского, — назвал адрес Мазовецкий и, усевшись рядом с водителем, раздраженно спросил:

— Почему ездите на «фольксвагене»? Неужели не нашлось польских машин?

— Да ненадежные они и бензина жрут, не напасешься! А об отделке я и не говорю, — покачал головой шофер.

Лех насупился и не проронил больше ни слова. Расплатившись точно по счетчику, хлопнул дверцей и торопливо зашагал к тридцатиэтажному серому зданию со сверкающей надписью «Дейче Банк» под самой крышей.

В вестибюле он подошел к большой черной доске, на которой золотыми буквами были выведены названия фирм, компаний и представительств, офисы которых располагались в здании, и стал ее внимательно изучать. Потом круто повернулся и быстро вышел на улицу. Не оглядываясь, нырнул в подземный переход.

На углу улиц Пилсудского и Пшибышевского располагалась булочная, а сзади нее — сквер с десятком деревьев, кустарником и старой каруселью. Лех пересек пустынный в эту погоду сквер, поплутал в хитросплетениях проходных дворов еще довоенной постройки четырехэтажных домов и остановился перед одним из них, желтым с узкими окнами и белыми кружевными занавесками.

Мазовецкий решительно толкнул дверь подъезда, одним духом взлетев на четвертый этаж. Пять раз требовательно постучал в обшарпанную дверь с облупившейся коричневой краской.

Несколько секунд Леха внимательно разглядывали в глазок, потом дверь распахнулась. В прихожей стоял Тадеуш Бальцерович — мрачный поляк с большой черной бородой.

Лех пожал ему руку, и Тадеуш провел его в маленькую комнатку без окон рядом с кухней, которая, казалось, была надежно изолирована от внешнего мира.

Там Мазовецкого уже ожидали остальные члены боевой террористической группы: Яцек Михник, Войцех Куронь, Бронислав Герек и единственная женщина, стюардесса авиакомпании «ЛОТ» — Анна Карбовская.

Лех не без удовольствия поглядел на ее тоненькую фигурку, но, сочтя фривольные мысли неуместными в этой обстановке, поспешил приступить к главному:

— Сегодня утром Гельмут Фишер выступил перед членами «Союза изгнанных» в Мюнхене. Место он выбрал не случайно. Этот город — колыбель фашизма, родина гитлеровского плана «Дранг нах Остен». Речь немецкого канцлера изобиловала реверансами в сторону Польши, общеевропейского процесса мирного сотрудничества и нерушимости послевоенных границ, но… с чего бы он стал выступать в Мюнхене, да притом перед неофашистами, если бы действительно уважал Польшу?

— Итак, ясно: реваншизм все больше овладевает умом Фишера, — резко бросил Тадеуш Бальцерович.

— Мне кажется, он мечтает уже о завоевании нашей страны, — пробурчал Куронь.

Лех не хотел тратить время на пустую дискуссию.

— Надо принять решение. Мы объединились в нашу организацию, вдохновленные великими идеями защиты суверенитета и территориальной целостности Отчизны. Очевидно, что от теперешней объединенной Германии можно в любой момент ожидать покушения на свободу, независимость и территорию нашей Родины. Что мы должны предпринять в такой ситуации? — требовательно спросил он.

В комнатке воцарилось напряженное молчание. Куронь нервно закурил. Бальцерович, сидевший на продавленном диване слева от него, замахал рукой, разгоняя дым.

— Предлагаю вынести смертный приговор Фишеру, — прозвучал чистый голос Анны.

— Я согласен, — поспешил заявить Бальцерович. Он был давно безнадежно влюблен в красивую стюардессу. Даже бороду отпустил: ведь Анна как-то упомянула, что ей нравятся бородатые мужчины. — Гельмут Фишер — не только главный поборник современного «Дранг нах Остен». Он символ стремления немцев к аннексии Польши. Ликвидируем его, и горячие головы в Германии надолго призадумаются.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.