Я не тормоз

Дашевская Нина

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

— Игнат, ешь медленно! Жуй, Игнат! У тебя тридцать два зуба для этого!

— Двадать восемь, — говорю я. Правда двадцать восемь, я считал.

Я и сам себе говорю — ешь медленнее! Потому что съел и сидишь, а остальные ещё жуют.

Если один дома, то нормально, поел и пошёл. А если люди? Сидишь, а они едят, едят…

Тогда достаёшь телефон, потому что скучно же смотреть, как другие едят! Папа меня страшно ругает за телефон этот. Но он редко дома бывает.

А в школе я стараюсь есть один.

Но тут у маминой подруги Жени был день рожденья, и она нас с Лёвкой тоже взяла. И вот тут я говорил себе: ешь медленнее! Но не получалось меленно, вкусно ведь! А Женя эта мамина всё говорила — а, ты уже всё съел! Растущий организм! Я тебе ещё положу!

Я отбрыкивался, а она всё равно. А потом ещё торт!

В общем, я объелся, как никогда в жизни. Там один дядька за столом смешное рассказывал, а я даже смеяться не мог!

Никогда в жизни не буду столько есть. Люди в некоторых странах вон голодают, а я продукты перевожу…

* * *

Левой, правой. Самое лучшее на свете — ролики эти. На них у меня голова проветривается. Лечу, рассекаю… Воздух свистит, я чувствую его, воздух. Только не наушники, это не люблю: тогда я теряю окружающий мир, и страшно. И потом, отвлекает.

Наушники я люблю дома. Будто отгородился ото всех и сидишь один со своей музыкой.

А на улице не люблю уши затыкать. Я люблю город слышать. Я его люблю, город свой. На роликах очень круто по нему: левой, правой! Если бы только машин поменьше. Я читал, в Стокгольме так: машин мало, и все на велосипедах.

Но велосипед у нас негде хранить. И поднимать неудобно на девятый этаж. А самокат или ролики — пожалуйста.

Я решаю обычно так: если мне потом в метро, то лучше самокат. Если же можно без метро, то ролики проще. Быстрее. Но это если лестниц нет на пути. Вообще можно будет исследовать, что лучше. Самокат vs ролики. Когда-нибудь займусь. В школе можно, там часто времени полно. Если не забуду.

* * *

— К доске пойдёт Зайцев, — все вокруг тихонько хихикают. Ну и что, и что. Сколько уже можно, надоело.

Иду к доске, решаю задачу эту. Простая.

— Игнат, куда ты торопишься? На поезд опаздываешь?

— Я не тороплюсь, — пожимаю я плечом, — я как всегда…

В общем, пропустил я действие. Ну и что; ответ-то правильный. Я в голове уже потому что сосчитал и забыл записать. Руки у меня не успевают за головой.

— Ладно, — говорит она, — пять с минусом. Хотя вообще это ошибка.

— Ответ же правильный, — говорю.

— Решение тоже имеет значение. Мне нужно видеть, как ты мыслишь.

Ещё чего. Чтобы кто-то видел… Мои мысли — моё личное дело, нечего…

— Ой, Игнат, а почему тебя в журнале нет?

— Потому что я не Зайцев, а Волков, — говорю в стотысячный раз. Никогда не запомнят, я уже не поправляю. Иду на своё место и задеваю ведро; оттуда вываливается швабра и лупит меня по голове.

Опять.

Это мои грабли, швабра эта.

— Зайцев! Тебе самому не надоело в классе клоуном быть?!

— Я Волков, — говорю я.

Вот скажите, это такие похожие фамилии, да? Заяц и Волк — это совсем-совсем одинаковые звери. Да? Или мне не подходит фамилия Волков?!

* * *

Может, если бы я был брюнетом, меня не звали бы Зайцевым. А так — волосы жёлтые. Дурацкий цвет, как у Иванушки-дурачка. Жёлтые и торчат. Первый день голову помоешь — нормально; а на второй — уже будто сто лет не мыл. Я пробовал стричься коротко, вышел ужас. Будто один нос на лице торчит, причём на чужом каком-то лице. Лучше уж так, как есть: отросли и нормально вроде, лицо не очень видно. Но зайцы же белые! Или серые, русаки там. Разве бывают такие жёлтые?

Или у меня лицо травоядное, не хищное? Лицо как лицо. Ну, не хищное. Но причём тут зайцы!

Обидно, в конце концов. Никакой я им не Зайцев.

И ещё имя: Игнат. Нормальные люди родители вообще, нет?…

Ну, это папа назвал. В честь друга, который погиб. Папа, наверное, хотел, чтобы я был на того Игната похож. А я не похож. И что мне теперь?… Виноват я, да? Знаете, как меня бабушка зовёт? Ну, как думаете?…

Натик.

Ноу комментс.

Хотя, с другой стороны — хорошо, что папиного друга звали не Сигизмунд, например. И очень плохо, что он погиб. Он, конечно, был очень хороший. И его имя осталось бы при нём, а мне бы досталось Лёвкино.

А вот Лёва. Я же им говорил, что так нельзя: Лев Волков. Зоопарк какой-то! Но они разве послушают… Мама всю жизнь, оказывается, хотела, чтобы сын Лёвка, Лёвушка. И не виновата она, что папа Волков оказался.

— Есть же Лев Лосев, — сказал тогда папа. — И Волков же — это не Зайцев. Если бы Зайцев, тогда глупо: заяц и лев. А волк что; вполне самостоятельный зверь.

И он туда же. Его-то, кстати, никогда в жизни Зайцевым не называли, никто.

Ладно, хватит об этом, погнали дальше, а то опоздаю.

* * *

Хочу обогнать и не могу. Время останавливается. Я еду на этом эскалаторе сто лет. За это время у меня выросла борода. Я прямо чувствую, как она лезет. Потом седеет…

Уф, спрыгиваю с эскалатора. Обгоняю эту с телефоном, тычет туда ногтями самими разноцветными, фу… И встанет же слева, не обгонишь; кому талдычат каждый день — стойте справа, проходите слева! Наконец, соскакиваю, ставлю самокат… И вижу: переднее колесо всё ещё крутится.

Вечный двигатель. Оно крутится сто лет, с того момента, как я вскочил на эскалатор.

Я всё-таки успел, чудом. Сменку не переодел, проскочил так, куртку бросил на решётку в гардеробе, так можно, когда опаздываешь. Сижу на литературе. Вдох — выдох, наполняю лёгкие воздухом. Фуууу. Успел. Бух. Сижу. Влетел секунду до звонка; то есть за секунду, ух, пропускаю предлоги, ещё будто бегу.

А разогнался, не могу остановиться. Прямо чувствую, как у меня там всё внутри: сердце колотится, кровь к ушам почему-то, зачем она сейчас ушам?! Горят, как фонари.

— Достааали учееебники, — бесконечно тянет Марго, надо же так медленно говорить! И всё стало так медленно… Я бы уже всё сделал давно! А так… Бесконечные 45 минут.

Время застывает, как асфальт. Вообще не двигается.

И я начинаю дёргаться. И сам понимаю, что дёргаюсь, как дурак, как псих. 45 минут неподвижного сидения для меня — невыносимо.

— Не вертись! — говорят мне. Да я и не верчусь вроде. Ноги затекли только.

Ручка падает. Почему ни у кого не падает, а у меня всегда? Тынь-тынь, ребрами стучит по парте, как поезд по шпалам; щёлк — и я ловлю. Медленно падает потому что.

Рёбра у ручки. И у меня рёбра. Об них сердце колотится, тук, тук. Двигаются рёбра, когда дышу. Там лёгкие внутри мягкие, рёбра их берегут, но и не дают вдохнуть глубже, мне бы глубже ещё… Наполнить лёгкие, расправить, как дирижабль… Я бы тогда полетел под потолок. Смешно. Рёбра жёсткости. Рёбра, бра, бррр. Слово само такое, как ручка стучит.

— Откры-ыли двадцать шесту-ую страни-ицу!

Открываю. Смотрю. И никак не могу понять, какое отношение имеют эти графики функций… А, черт, литература же! Другой учебник!

* * *

На обложке написано: «Литература». Я давно уже прочитал его, этот учебник, в первую неделю сентября. Всегда говорю себе — не читай! Что потом делать будешь?… Но всё равно прочитываю. Они чего-то говорят на уроке, обсуждают… Нет, я слушаю. Когда Тонька говорит, всегда интересно послушать. Правда, она давно уже не говорит, это я отключился. Литература. Хорошее слово, длинное.

Литр

Трата

Утрата

Талер

Алеут!

Отличное какое это «алеут», прямо горжусь.

Трёхбуквенные слова я не пишу. Это слишком легко. Потом, когда у меня наступит ступор, я могу их сразу все написать, есть алгоритм. А сейчас… 6 букв — это удача. Пока только одна «утрата» получилась.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.