Сердце сына

Нагибин Юрий Маркович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Сердце сына (Нагибин Юрий) Быль

Лет двадцать тому назад я написал рассказ «Чужое сердце». Рассказ заинтересовал читателей, а в критике удостоился кислой усмешки: мол, сентиментальная мистика. Натолкнула меня на этот рассказ первая, считавшаяся удачной операция по пересадке сердца, сделанная профессором Бернаром. Больной прожил с чужим сердцем несколько месяцев, что доказало практическую возможность такой операции: человеческое сердце приживается в чужом организме. Ну, а почему бы ему не прижиться, если приживаются почка, глаз? Сердце такой же орган, и ничего фантастического в его трансплантации нет. Но последнего никак не принимало мое собственное старое, изношенное, пробитое инфарктом сердце. Я настолько пропитался поэтическими предрассудками, возводящими сердце в некий священный чин, что меня прямо ужас охватывал при мысли о новом торжестве науки, которое в недалеком будущем станет заурядным методом лечения.

Из этого страха и возник рассказ «Чужое сердце», обозначенный как «современная сказка». Там речь шла о первом человеке, который стал жить с чужим сердцем. Я старался показать, как это непросто.

Жизнь никогда и ни в чем не дает превзойти себя литературе, даже в том, что иным представлялось пустой выдумкой. Оказывается, и впрямь все непросто с тем сильным мускулом, что пульсирует в нашей груди, гоня кровь-жизнь по всему телу.

Вот какая история произошла с моими друзьями. Постараюсь передать ее со всевозможной точностью без беллетристических вывертов.

Много лет назад мне написала студентка-филолог из Казани Вера Н., делавшая курсовую работу по моим рассказам. Ей нужно было что-то проверить, уточнить. Я ответил. Год спустя пришло другое письмо: Вера защищает диплом на ту же тему, взятую несколько шире. На этот раз вопросов оказалось куда больше, завязалась переписка. Потом Вера сообщила, что защита прошла удачно и ее оставляют при кафедре. Темой кандидатской диссертации она избрала советский послевоенный рассказ на материалах творчества трех авторов, одним из которых опять же был я. Эта работа потребовала неоднократных приездов Веры в Москву. Мы познакомились. Вера, как говорится, вошла в наш дом. Разобрались мы в ней далеко не сразу. Есть люди, у которых все написано на лице. У Веры все, написанное на лице, никак не соответствует, точнее — противоречит ее сути. От ее крепенькой, полноватой, окатистой фигуры веяло провинциальной неспешностью, покоем, а была она человеком подвижным, решительным и быстрым. Хотя поспешала как-то медленно. Ее серые, широко распахнутые, всегда озадаченные глаза, то и дело заливающий лоб, щеки и подбородок румянец, беспричинный, неуправляемый смех хорошо работали на образ застенчивой простушки, Вера же умна, внутренне раскованна, свободна и не теряется в любых обстоятельствах. Она никогда не навязывалась, легко отказывалась от возможности встречи, мы долго принимали ее деликатность, нежелание быть в тягость за недостаток душевного тепла. И все-таки ее горячая и привязчивая душа пробилась к нам, и между нами возникла та полнота доверия, которому лишь территориальная разобщенность помешала стать тесной дружбой.

Вера работала над своей диссертацией с такой увлеченностью, словно от этого зависело быть или не быть советской новеллистике. Она сделала очень хорошую, ясную, интонационно верную работу, и нам, товарищам по немощному новеллистическому оружию, не стыдно было ее читать.

Защитить диссертацию оказалось неизмеримо труднее, нежели написать. Тут существует тщательно разработанная кем-то система, по которой казанский соискатель может защититься в своем университете лишь в том случае, если эта тема связана с татарской литературой; в Москве и Ленинграде его допустят к защите только с лингвистической работой, а литературоведению — от ворот поворот. Где же защищаться казанскому литературоведу, никто толком не знал. Говорили смутно о Средней Азии, Белоруссии, благодатных землях за хребтом Кавказа. Я еще упрощаю, на самом деле тут было куда больше бреда, заплетающего мозги в косу.

Вера не сдавалась, она объездила полстраны, прежде чем рыцарственные грузины допустили ее защищаться в Тбилиси.

Вера выездила себе в этих странствиях нечто большее, чем диссертацию. В Куйбышеве она познакомилась с итальянским парнем, станочником с «Фиата», работавшим в Тольятти. Знакомство продолжалось в Казани, Москве и других городах, куда спешил за летучей диссертанткой Джанни, и перешло во взаимную любовь. Джанни сделал предложение по всей форме, для чего ему пришлось проникнуть в город, неохотно открывающий свои ворота чужеземцам, но перед любовью падают все крепости, и получил согласие Вериной матери. Прекрасно понимая, что между сговором (подачей бумаг в загс) и обручением пройдет немало времени, любящая пара не стала подчинять страсть букве закона — в торжественный день защиты диссертации Вера почувствовала родовые схватки. Гостеприимная Грузия приняла не только Верину работу, но и ребенка, прекрасного мальчишку итало-советской кооппродукции.

Джанни, уже завершивший к тому времени свою работу на Волге, немедленно примчался из Италии, произошло обручение, и дитя, увидевшее свет под добрым солнцем Грузии, обрело законных родителей.

Жизнь широко улыбнулась Вере. Улыбка, правда, скривилась в гримасу, когда ВАК отказался утвердить диссертацию, не засчитав ей экзамен по иностранному языку. Вера сдавала польский. Видимо, в ВАКе мысль замерла на третьем разделе Польши, когда значительная часть страны стала Варшавским наместничеством под скипетром русского царя. Но способная к языкам Вера уже настолько освоила итальянский, что без труда пересдала экзамен и была утверждена кандидатом литературоведения. Два года назад мы встретились с Верой в Турине и узнали: молодая чета немало успела. На деньги, заработанные Джанни в Советском Союзе, они приобрели четырехкомнатную квартиру, обставили ее, купили вместительный «фиат» — двухдверный, чтобы дети не вываливались из машины во время движения. К этому времени у их первенца появилась сестричка. Джанни работал на старом месте, а Вера преподавала русский язык на каких-то курсах, в помощь себе она вызвала маму из труднодоступного городка, затерявшегося меж мордвой и чудью. Мама не нарадуется внукам, но нет-нет да и всплакнет по своим ульям, доверенным на время отсутствия выпивохе-соседу. Все это Вера выложила одним духом, краснея и посмеиваясь, когда мы шли по перрону туринского вокзала, куда я прибыл из Милана. «Значит, все хорошо?» — бодро спросил я. Радость, будто заблудившаяся на ее лице с мгновения, что мы встретились, приняла в себя брызнувшие из глаз слезы. «Джанни очень болен. Очень, очень!.. Вы сами увидите». — «Что с ним?» — «Сердце. Ну хватит об этом».

Джанни, который, как обычно в Италии, не мог припарковаться, сидел за рулем своего «фиата» с невыключенным мотором, отбиваясь от многочисленных стражей порядка, гнавших его прочь с забитой в два ряда привокзальной стоянки. «Скорее!» — сказал Джанни, распахнув дверцу. Мы нырнули в нагретое нутро машины, и Джанни рванул прочь, сумев уйти от крупного штрафа.

Я с удивлением и тревогой смотрел на мужа Веры. До этого мы не встречались, но я хорошо помнил его по многочисленным фотографиям, которые Вера в утро их любви с горделивой радостью рассыпала веером по столу, словно карты для гадания. Красивый, смуглый парень, с сильным челюстным и набровным лицом, с добрым, надежным взглядом спокойных больших глаз. Я бы никогда не узнал его, и, конечно, естественным образом нельзя так неправдоподобно измениться молодому человеку, ведущему здоровый образ жизни и занимающемуся физическим трудом. Он стал необъятен: громадный живот, голова котлом, черты лица заплыли, деформировались, челюсти и подбородок чудовищно нагрузли и упали на грудь, пальцы, державшие баранку руля, — как бледные сардельки. Обмениваясь с ним рукопожатием, я будто погрузил ладонь в подушку.

«Что же это такое?» — думал я, не умея вывести новую внешность Джанни из его болезни. Потом, когда мы объездили город, осмотрели загородный королевский дворец, глянули на знаменитую туринскую плащаницу в кафедральном соборе, сохранившую отпечаток мертвого лица Иисуса, и белые пелены со следами его тела, постояли в музее у графического портрета земного бога-Леонардо, убедились по бесчисленным и крайне агрессивным памятникам воителям всех времен: от Юлия Цезаря до неизвестных солдат последних битв, что Турин самый воинственный город в мире, я несколько привык к Джанни и даже принялся себя уговаривать, что он просто любитель сладко поесть, попить, поспать — добродушный байбак с наследственной склонностью к полноте, не желающий противопоставить пагубным наклонностям строгий режим, утреннюю гимнастику, бег трусцой и все прочие благоглупости, какими думает спастись загнавшее себя человечество. Тем более что в повадке Джанни, в легкой готовности осмотреть все достопримечательности города, в ловкости, с какой он вел машину по запруженным улицам, в живой заинтересованности его пояснений не было ничего натужного, через силу, — радостно и охотно делился он своим богатством. Джанни не только знал город, его историю и географию, он был сведущ в архитектуре, живописи, скульптуре и любил все это. Жители Аппенинского сапога весьма самокритичны, не раз слышал я: отними у итальянцев футбол, кладбище и больницу, им нечего будет делать с собой. Футбол и кладбище не требуют пояснений, что же касается больницы, то навещать своих страждущих — любимый ритуал итальянского бытия. В больницу приходят толпой с вином и сигаретами; в табачном дыме обсуждают падение «Ювентуса», очередные промахи правительства и последние выдающиеся похороны. В этом смысле Джанни был нетипичным итальянцем.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.