Пчёлы

Сальников Александр

Размер шрифта
A-   A+
Описание книги

1

Ребенок, рожденный в любви

— Ты уверена, Хло? — Эдвард с трудом оторвал взгляд от ее голого живота. Мысли путались, дыхание сбивалось. Он сглотнул липкий ком, отдышался. — Я сделаю. Но ты уверена?

В ее глазах было столько решимости, сколько Эдвард не видел за все тридцать лет жизни.

— Я не люблю его, Эдди. Понимаешь? Не люблю. — Зеленые радужки подернулись мутной пеленой. — Думала, что полюблю…

Эдвард нахмурился и отвел глаза. Взгляд заскользил по операционному столику с инструментами, пробежался по сенсорной панели медбота и врезался в кругляш блестящего пластика.

— У тебя срок одиннадцать недель. Одиннадцать, — глухо сказал Эдвард. Ему страстно захотелось схватить со стола диск, швырнуть на пол и топтать до тех пор, пока не рассыплется в мириады осколков, в пыль, в атомы пластик, хранящий на поверхности самое страшное творение человечества — программу аборта. Написанную им, доктором Эдвардом Мартигоном младшим.

— Когда-то ты обещал сделать все, что я попрошу, — Хлоя взяла его за руку. Кожу обдало нежностью даже через латекс хирургической перчатки. — Я не люблю мужа, — как заклинание повторила Хлоя, и нежность превратилась в обычное тепло. — А ведь только ребенок, рожденный в любви…

— Не надо, — оборвал Эдвард. — Я сделаю это.

Медбот не принял диск — он вырвал его из пальцев, проглотил, как уродливая хромированная жаба зазевавшегося пластикового кузнечика. Едва слышно жужжа, машина зависла над Хлоей. Выпростала из нутра сегментный отросток и ткнула в пульсирующую вену. Дыхание Хлои стало глубже.

— Фаза один закончена, — отрапортовала жаба. — Приступить к фазе два?

— Помилуй меня, Боже, — прошептал Эдвард. Перекрестился и как можно увереннее приказал. — К фазе два приступить.

Бот пиликнул, запуская остаток программы. Описал дугу, завис меж широко расставленных коленей Хлои.

И рухнул.

В операционной погас свет. Земля задрожала, воздух наполнился низким утробным рыком, пронимающим до диафрагмы даже здесь, под землей. Усиленный киловаттами голос прогремел:

— Доктор Эдвард Мартигон младший! Хлоя Элеонора Леховски! С вами говорит детектив Чанг! Дом окружен! Выходите с поднятыми руками! У вас девяносто секунд! В случае неповиновения мы применим силу!

В наступившей тишине крик Хлои ободрал натянутые нервы:

— Ты! Как ты мог? Ты предал меня!

В подсобке поднатужились и загудели аварийные генераторы. Свет ударил по глазам.

— Сара, помоги! — Эдвард придавил беснующуюся Хлою к креслу. — Малыш, это не я! Слышишь? Это не я! — Слова вылетали испуганными птицами.

Пока медсестра затягивала на ногах и руках петли, он лихорадочно соображал. Никто из прислуги выдать не мог: Эдвард заказывал их лично. Значит, полицию привел талантливый детектив Чанг, а может, и безымянный талантливый инженер, вложивший в медбот сигнальный маячок как раз на такой случай. На случай, если найдется талантливый хирург, который решится…

Талантливый хирург.

В ту же секунду ему стало удивительно покойно.

— Успокойся, — Эдвард крепко сжал заплаканное лицо в ладонях. — Я сделаю операцию вручную.

Хлоя тоненько всхлипнула, но промолчала.

— Джозеф! — Дверь отворилась, и в операционную заглянул охранник. — Нас будет штурмовать полиция, — надавив на «будет», ответил на молчаливый вопрос Эдвард. — Сколько у меня времени?

— Десять, девять, восемь, — подал голос детектив.

Джозеф глянул на убитый электромагнитным импульсом медбот:

— Дверь и ставни им не открыть. Будут резать.

— Два, один! Время вышло!

— Трехдюймовая сталь — это примерно минут шесть, семь, — закончил Джозеф.

— Мне нужно больше, — Эдвард швырнул инструменты в древний сушильный шкаф. — Столько, сколько сможешь обеспечить.

Джозеф понимающе кивнул:

— Сара?

Та вопросительно глянула на Эдварда.

— Ты нужнее мне там, наверху.

— Для меня было честью работать с вами, доктор, — медсестра подобрала упавший со столика скальпель.

— Прощайте, господин Мартигон, — охранник вытянул из чехла шокер и заспешил вверх по лестнице. — Джозеф! Джозеф! Сара! Занять оборону в холле!

«Занять оборону!» — Горько улыбнулся Эдвард, запирая засов. Если охранники сделаны из того же теста, что и полицейские штурмовики, то у садовника, повара и медсестры шансы устоять были нулевые. Да и что могут сделать шокер и скальпель против автоматов? Даже если к ним придут на подмогу секатор и кухонный нож.

— Ты готова? — Эдвард посмотрел поверх накинутого на колени фартука на бледное лицо Хлои. Она мелко закивала.

Эдвард глубоко вдохнул и ввел зеркало.

Руки работали сами собой. В голове крутились строчки из запрещенной книги, взятой тайком еще в детстве из библиотеки деда.

«Ухватить пулевыми щипцами и подтянуть ко входу…» «Раскрыть канал путем последовательного введения расширителей разного диаметра…»

Когда вырезанная стальная дверь грохнула, разбивая в щепу антикварный ореховый паркет холла, настал черед абортцанга.

Кровь барабанила по перепонкам, заглушала стрекотание автоматов и надсадные крики.

— Осталось совсем чуть-чуть, Хло, — облизал пересохшие губы Эдвард. — Еще немного.

Тяжелые ботинки затопотали по лестнице. Над запертым засовом засияла оранжевая искра и, брызгая желтыми огоньками на кафельный пол операционной, поползла вниз.

«Для профилактики резус-сенсибилизации необходимо внутримышечно ввести антирезусный иммуноглобулин…»

Эдвард вдарил по хромированному боку медбота. Сунул в замятую щель окровавленный абортцанг и сковырнул панель. Надрезать кончик ампулы не стал — стекло хрустнуло на зубах.

— Вот и все, — сплюнул осколки Эдвард и дрожащими пальцами начал набирать маслянистую жидкость в шприц.

Удар был такой силы, что дверь, казалось, лопнула. Эдвард ввел иглу в плечо Хлои.

— Да у вас тут прямо бункер, — в голосе Чанга мелькнуло восхищение. — Хлоя Элеонора Леховски, вы арестованы за отказ от материнства и убийство плода! Доктор Эдвард Мартигон младший, вы арестованы за убийство плода, соучастие в отказе от материнства, — Чанг перевел дух, — и сопротивление полиции!

— Джентльмены, — не оглядываясь, сказал Эдвард, — покиньте операционную.

Маслянистая жидкость слишком медленно покидала шприц.

— Не упорствуйте, — гнев в голосе детектива стал похож на туго свитый канат.

Эдвард выжал до упора поршень, выдернул иглу. Хлоя приоткрыла глаза и по щекам ее побежали новые слезы.

Под клацанье затворов Эдвард медленно обернулся:

— А вы успели заменить свинец на транквилизаторы? — Скуластое лицо Чанга побледнело. — Вы же профи, офицер. Мы оба знаем, что будет, если ваши Джозефы наломают дров. — Эдвард заметил, как Чанг покосился на штурмовиков, как поджал мясистые губы. Заметил и понял, что угадал. Сердце гулко бухнуло, надпочечники выстрелили так, что заныла селезенка. — Кстати, где врачи? — решил дожимать Эдвард. — В мобиле? Ай-яй-яй, детектив, что теперь скажут о вашей компетентности? — покачал он головой. — Я требую, чтобы два акушера сопровождали женщину от этого места вплоть до зала суда.

Чанг выругался сквозь зубы и запросил связь с мобилем.

Эдварда вдруг заполнила усталость и безразличие. Он не испытал никаких чувств, когда шел по разгромленному дому, переступая через тела прислуги, когда садился в аэромобиль полиции, когда видел, как грузят в соседнюю машину закутанную в простыни Хлою. Внутри Эдварда было пусто и тихо. Только перед самой посадкой он вдруг вспомнил пятно на ореховом паркете, натекшее из-под повара Джозефа. Вспомнил и удивился. Кровь была такой же красной, как и у него, Эдварда. Видимо, в агентстве перестали экономить на гемоглобине.

2

Бриллиантовая дорога

Ольга Дегтярева перевернула страницу:

— Голод, болезни и страх обрушились на поселенцев. Холодными ночами они рыдали, охваченные тьмой, и сетовали на судьбу. И тогда капитан «Ковчега» Скворцов собрал уцелевших при посадке поэтов и музыкантов, художников и артистов, ученых и инженеров и произнес: «Братья и сестры! Здесь, вдали от заблудшей родины, судьба посылает нам еще одно испытание. Некому защитить нас, некому обогреть и накормить. Я не могу приказывать вам, братья и сестры, но я прошу. Пусть выйдут вперед те, кто готов отдать всего себя ради спасения человечества!» Так говорил капитан Скворцов, и слова его тронули каждое сердце.

Артем заерзал и ухватил ее пальчиками за рукав.

— Что, мой хороший?

— Я хочу нарисовать капитана Скворцова. Я уже все придумал, мам! Он стоит перед командой, одетый в космолаты. За ним поднимается второе солнце и отражается в обшивке «Ковчега». И если правильно смешать краски, то получится гармоничный переход к трем окружностям. Композиционно я выстрою это так, — Ольга сдвинула брови и прищурилась на сидящую напротив Сару. Та на секунду оторвалась от вязания и пожала плечами. — Мам, ты меня слушаешь?

— Конечно.

— Так вот, я выстрою это так, будто капитан стоит на фоне нашего флага. Здорово?

— Очень хорошо, — Ольга еще раз запоздало пожалела, что пошла у мужа на поводу, когда заказывала Сару. Образование — это замечательно, но у мальчика должно быть детство. Она ткнула мизинцем в четверку и тройку на панели ежедневника, и на экране привычно загорелось: «Напомнить няне ограничить чтение спецлитературы». — У тебя выйдет прекрасная картина.

— Давай, мам. Сейчас будет мое любимое место.

Ольга украдкой улыбнулась и продолжила:

— И тогда шагнули вперед семеро, но только двое оказались лучшими. Двое могли за ночь впитать азы любого ремесла. Двое хранили в себе код умения постигать. И имя им…

— Сара и Джозеф! — Подхватил мальчик.

В дверь кабинета деликатно постучали.

— Входи, Джозеф, — отложила книгу Ольга.

— Ваша честь, до начала заседания десять минут, — помощник поставил на столик поднос. Аромат капуччино защекотал ноздри. Ольга тоскливо посмотрела на лежащий подле чашки микролибер. — Дело категории А, — перехватил взгляд Джозеф и откланялся.

— Вот что, Темка, — Ольга отстранилась от сына и погладила его по щеке. — Я сейчас немножко поработаю, а ты пойдешь к себе. А когда я закончу, мы посмотрим твои наброски. Угу?

— Угу, — буркнул мальчик. Но потом обнял мать и прошептал, — возвращайся скорей.

— Я недолго, — улыбнулась Ольга. — Сара, «История Сан-Сити для детей» Вильяма Толстого. Страница семьдесят четыре. Второй абзац. Если я задержусь, повторите с Артемом заповеди.

Няня кивнула, аккуратно смотала клубок, воткнула в него спицы и сунула рукоделие в угол кресла:

— Много дней и ночей трудились ученые над телами Сары и Джозефа, — взяла она мальчика за руку. — И настал час, и явились миру они — опора человечества. И теперь все мы помним и чтим Сару и Джозефа. Сильных и смелых людей, отдавших самое себя ради спасения, ради блага и процветания Города Солнца.

— Сара, а у вас с Джозефом могут быть детки? — донеслось уже из коридора.

— Что ты, милый, — рассмеялась няня, — нас забирают из агентства.

Ольга вставила в ухо микролибер и взяла чашку. Набрала полные легкие кофейного аромата и едва слышно произнесла:

— Начали.

— Дело номер сто пятнадцать, категория А, — тут же отозвался приятный баритон. — Подсудимая Хлоя Элеонора Леховски обвиняется…

Микролибер с материалами явно составлял профессионал. Обычная нервозность отступила — дела категории А считались самыми простыми для принятия решений. Пульс было ускорился, когда прозвучало имя подсудимого, но после того, как баритон доложил, что Мартигон старший ходатайствует о высшей мере наказания, сбавил темп. А уж когда прозвучало имя прокурора — Габриель Рональд Бутси — Ольга и вовсе расслабилась.

Габриель Бутси снискал славу талантливого прокурора в двадцать пять. Его скандальное: «Мне хочется вышибить мозги каждой вымирающей панде, которая не желает трахаться ради спасения своего вида» потрясло присяжных настолько, что судье даже не нужно было высказывать свое мнение — двенадцать голосов были единодушны. Тот процесс над двумя лесбиянками, обвиняемыми в заведомом отказе от материнства, и эксцентричная речь прокурора вошли в новейшие учебники Права. Коллегам по цеху не пришлась по вкусу свалившаяся на Габриеля слава — его тут же обвинили в антигуманизме, но Ушлый Бутси вывернулся, сославшись на прямое цитирование классика. А уж когда Совет и правда обнаружил в золотых списках некоего Паланика и роман «Бойцовский клуб», за реабилитированным Габриелем Бутси окончательно закрепилась репутация лучшего прокурора.

Пока либер зачитывал список присяжных, Ольга допила кофе, потянулась и посмотрела на таймер. Часы показывали, что в шкафу ее уже ждет черная мантия, а в кабинете — резное кресло судьи, плазменная панель визора и флаг Сан-Сити, драпирующий одну из шести стен.

Ольга скинула власяницу и раскрыла шкаф.

Мантия нравилась Ольге с детства. Хоть она и не шла к ее эбеновой коже, но ощущение холодного шелка на обнаженном теле давало столько убежденности, заставляло подниматься подбородок и так приятно щекотало где-то в районе солнечного сплетения, что казалось — любое решение можно принять, ни на секунду не засомневавшись. Так было всегда. Не подвела мантия и этот раз — откуда-то изнутри накатила волна уверенности, захлестнула, накрыла с головой настолько, что босые ступни даже не почувствовали боли от рассыпанных по полу коридора, ведущего в кабинет, фианитов.

— Следуя постулату справедливости, адвокатом назначен Леопольд Франтишек Кац, — закончил баритон.

Вдоль позвоночника побежали ледяные муравьи. Постулат справедливости, один из трех краеугольных камней, на которых держался Сан-Сити, заставил Леопольда Каца оторваться от созерцания исигуми и прийти в зал суда. Каца, который мог бы сыграть Гамлета, если бы не был рожден талантливым адвокатом. Ольга осенила себя треугольником и, усевшись в кресло, сказала:

— Гуманизм. Талант. Справедливость. Судья Ольга Марианна Дегтярева.

Экран визора вспыхнул. Трансляция началась.

Одетый в терракотовое пристав встрепенулся:

— Всем встать! Суд в эфире!

— Прошу садиться, — кивнула Ольга и в душе порадовалась, что на том конце телемоста голос ее прогремел сталью.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.