Картошка и саксофон

Белояр Ирина

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Картошка и саксофон (Белояр Ирина)

— Опять?!

— Не могу я там больше. Иссяк. Не злись.

— Уже не злюсь. Я просто тебя тихо ненавижу.

— Подожди… Не сошелся свет клином на этой дыре. Сейчас я возьму саксофон и пойду в метро. Играть на саксофоне. Зарабатывать деньги.

— Ну-ну.

— Правда. Возьму и пойду. Не веришь?

— Верю, что пойдешь. Не верю, что деньги.

— Вероничка, солнышко, не плачь.

— А я плачу?

— Внутри плачешь. Я чувствую.

Пауза.

— Я люблю тебя.

— А толку?..

Я взял саксофон и пошел в метро. Стоял в переходе между Серпуховской и Добрынинской, играл на саксофоне. «Summertime», томный и нежный, как негритянская ночь, «Feelings», надрывный и жалостный, как сексуальный акт на излете, потом еще что-то… а мимо шли дети с надувными шариками, дяди с дипломатами, тети с хозяйственными сумками, юноши с конспектами, девушки с банками хольстена… Я играл, а внизу проезжали поезда, я играл, а наверху пролетали кометы и спутники, я играл, а мимо проходила жизнь…

* * *

— …Гадюшник ему, видите ли, не нравится. Другие терпят, а он не может. Я вот скриплю зубами, но держусь. Потому что хорошее место в солидной фирме. Хотя мне, между прочим, тоже ох как не нравится, когда эта жирная свинья хватает меня за коленки.

— Кто тебя за коленки хватает?

Наталья обернулась, вздернула подбородок:

— Тебе какое дело?

— Просто интересно, что он в них нашел.

Вероника сделала большие ледяные глаза:

— Ты бы лучше посуду убрал. Опять мне?

— Посуду убирать — не мужское дело.

— Вот именно. А мужик в этом доме — я.

Ненавижу эту Наталью. Все понимаю, но ненавижу. Ненавижу, когда она приходит. Сам не знаю как, но тарелка подлетела в воздух и звонко треснулась об пол. Все это будто бы мимо меня случилось.

— Знаешь что! — вскочила Вероника.

Но я уже перегорел. Начал сгребать посуду со стола…

Они продолжали треп в комнате, я не прислушивался. Черный кот Шайтан сидел на кухонном подоконнике с прижатыми ушами, медитируя на голубей. Голуби возились на соседском балконе. Вяло так трепыхались, нехотя. Я их понимаю: на термометре тридцать градусов. Теневая сторона, называется.

Ледяная вода наждачной шкуркой сдирала жару с кожи и муть с мозгов. Ванную, пожалуй, имеет смысл носить с собой. Невозможно так жить.

Шайтан дожидался меня под дверью. Глаза широко раскрыты, взгляд тяжелый, как у Вероники.

Я протянул ему пустую ладонь. Шайтан прищурил желтый глаз.

Я протянул ему вторую пустую ладонь. Шайтан чихнул, обиделся и ушел.

Оба ушли — он на кухню, я в комнату.

Они продолжали треп в комнате. Вошел — замолчали. За молчанием последовал вопрос, которого я ждал и боялся целых три дня:

— Ты картошку сажать когда поедешь?

— Посажу.

— Когда?

— Сказал же, посажу я твою картошку. Выкопаю и еще раз посажу.

— Шлея под хвост попала?

— Намордник надоел.

Я хлопнул дверью и ушел. Один. Без саксофона.

Ненавижу эту Наталью. Все понимаю, но ненавижу. Сидел на лавочке с банкой пива, медитировал на голубей. Какое же отвратное чувство — беспомощность.

* * *

Стемнело, утихла жара. Мы с Шайтаном торчали на балконе и медитировали на небо, потому что голуби спать ушли.

— О чем думаешь? — вяло поинтересовалась Вероника.

— Думаю, зачем возникла Вселенная.

— Ну, да. Это же лучше, чем решать экзистенциальные проблемы.

— Посажу я твою картошку.

— Выкопаешь и еще раз посадишь. Я помню.

— Ну, а какого черта тогда.

— Я вот тоже думаю… Мы очень похожи с тобой. И у обоих кризис. Выжаты досуха. Тащить друг друга больше не можем. Можем разве что помочь утонуть.

— Все будет хорошо.

— Не будет.

— Давай завтра поговорим.

— Давай.

Шайтан ушел в комнату. Я стоял на балконе и медитировал на небо. Самма-тайм…

— Ты чего спать не ложишься?

— Проблему решаю, — смятый чинарик полетел вниз. — Экзистенциальную.

— Ложись. Говорят, Менделеев периодическую таблицу во сне увидел.

— Я ж не Менделеев.

— Слава богу, — зевнула Вероника. — Зачем нам еще одна периодическая таблица.

Шайтан вернулся на балкон, уселся в плетеное кресло.

Его парадная поза выражала решимость сказать что-то чертовски важное.

Прокашлялся и сказал:

— Ну вот, мы, похоже, пришли к некоторой переломной точке.

Моя челюсть поехала вниз и, кажется, стукнулась о крышу проходящего трамвая.

— Только без истерик, — предупредил кот. — Не люблю истерик.

Стало как бы светлее, и, возможно, даже проснулись голуби. Вероника вздохнула во сне и повернулась на другой бок.

— Ну — и чего? Сколько раз ты — еще в детстве — бродил по улицам, заглядываясь на освещенные окна, и фантазировал, что вот там, за этими окнами, ВСЕ ИНАЧЕ?? Сколько раз глазел на небо и думал на кой хрен оно создано??? Сколько раз загадывал, что вот, сейчас свернешь за угол, а там — ангел или дьявол, кто-то, кто все изменит, объяснит хотя бы???? Я пришел! Говорить будем или резину жевать?????

Самма-тайм высушило слюни во рту. Трамвай пересек траекторию полета вороны, огромная синяя гусеница, как будто так и надо. В комнате спала Вероника, на полу валялись неубранные останки разбитого мной по злобе инопланетного звездолета.

— …Я — часть той силы… — засмеялся кот. — Дальше-то помнишь?.. Не пугайся. Нет никакого дьявола. Все сущее — от Бога. Дьявол — лишь система искажений реальности. Ты по-прежнему хочешь узнать, на кой хрен это все возникло?

Кот вырос в размерах, в его фигуре обозначились человеческие пропорции, а на лице — тяжелые складки и выпученные базедовы глаза зрелого Жан-Габена.

— Из ничего ничего не берется. Захочешь — поймешь.

Я не успел вцепиться в перила — пытался, но не успел. Восьмой этаж….

Этюд первый: Чудо-юдо-рыба-пес.

— …А с плавниками гораздо удобнее, — она беззвучно засмеялась. Рыбы вообще не умеют звучно смеяться… Что за ерунда, и откуда такое приходит в голову? Естественно, не умеют. С каких пор у нормальных, живых рыб потусторонние свойства.

С плавниками действительно удобнее. Теперь можно поспорить с волнами, а прежде я был их игрушкой. Так вислоухий пес, что часто плещется у берега, играет с облизанными морем обломками бревен.

Когда я опрокидываюсь на спину, я чувствую глазами длинное солнце, что колышется над водой, как стебель морской капусты на песчаном дне, и это бывает так, как будто прикасаешься к чуду… откуда я знаю слово «солнце»? А откуда я вообще знаю все слова? Я не знаю, откуда знаю. Это всегда было.

Что значит слово «всегда»? Оно такое зеленое, как Черное море…

…Почему море — черное?!

Меня охватывает ужас. Резко всплываю, распихивая плавниками ростки кораллов.

И на какое-то мгновение море действительно чернеет.

Море сердится на меня за то, что я испугался.

Море сердится на меня за то, что я назвал его черным?

Оно сердится на меня. Неважно, откуда я это знаю.

Рыжая астерия лежит на дне, раскинув в стороны длинные лапы. Я не знаю, откуда я это знаю, но у меня тоже будут лапы. Только не такие, как у астерии. Скорее — как у пса, который приходит поиграть со щепками. А может, как у чайки, что садится на воду ловить рыб… а я тоже буду их ловить, когда у меня вырастут лапы?

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.