Юность фронтовая

Шепитько Инна

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Юность фронтовая (Шепитько Инна)

Инна Шепитько

Юность фронтовая

Яркое зарево осветило незнакомую местность. И сразу же раздался противный вой разрывающейся бомбы, заглушивший все звуки вокруг. А Иван все бежал, бежал, задыхаясь от едкого дыма горящей земли, ничего не видя и не слыша вокруг. В парализованном от страха сознании билась всего одна мысль: быстрее выбраться из этого ада. Ноги подгибались, он падал, цепляясь за какую-то растительность, но тут же поднимался снова, чувствуя за спиной дыхание смерти.

— Ванька! Ложись! — вдруг услышал голос Васьки Карпенко, своего кореша, с которым рвались на фронт. Взрывная волна настигла его. Ноги подкосились, он упал, не зная, жив или уже мертв.

— Мама, мама!.. — успел крикнуть, и все померкло.

— Дедушка, дедушка, — Иван Григорьевич, услышав голос, открыл глаза. Внучка Света наклонилась над ним, смотрела испугано. Правая ее рука лежала на его руке.

— Дедушка, ты так страшно кричал: «Мама, мама», — я испугалась, думаю: кого ты зовешь…

Он поднялся, с трудом соображая, где он и как его внучка оказалась рядом. Наконец, окончательно проснувшись, протер глаза и уже спокойно пояснил:

— И тебя напугал. Это ж надо — сколько лет прошло после войны, а как наяву увидел тот самый страшный день своей жизни.

— Дедушка, расскажи, — пристала внучка.

— Ладно, Светочка, вечерком, когда управлюсь по хозяйству, сядем на лавочку под вишней, позову всех внуков. А то Оля, Марина и Сергей обидятся, что им не сказали.

Как только свечерело и косые лучи заходящего солнца упали на раскаленную за день землю, внуки, теперь уже все четверо, окружили своего деда-фронтовика, Ивана Григорьевича Кириленко.

— Пойдем, деда! Бросай свою работу. Мы тебе потом поможем.

Они сели в саду под вишней на широкую скамейку. Света и Оля, не сговариваясь, решительно заняли место рядом с дорогим дедушкой, но, заметив его легкое недовольство, тотчас же пропустили младших поближе.

Дети широко распахнутыми глазами смотрели на своего деда-героя, боясь пропустить хоть слово, но тот непривычно долго молчал, словно боясь нарушить такими тревожными воспоминаниями мирную тишину летнего вечера.

— Шел 1939 год. На Западе сгущались черные тучи. Германия напала на Польшу. Через нашу станицу в западном направлении шли пешие колонны войск. Лошади тащили пушки и другое военное снаряжение. Нам тогда говорили, что это всего-навсего военные маневры, а на самом деле уже шла подготовка к войне.

Когда такие колонны красноармейцев останавливались на привал, мы с моим дружком Васькой Карпенко часто подходили к ним. Они угощали нас кашей из общего котла, рассказывали армейские истории. Нам было по тринадцать лет, и мы слушали их, затаив дыхание.

Я только восемь классов закончил, когда началась война. Пришло голодное, тяжелое время для всех. А летом 1942 года наши войска спешно отступили, а немцы прорвались со стороны Ростова и подошли к Староминской.

В станице наступила какая-то странная тишина. Все попрятались, кто куда. Только мы, подростки, еще не чувствовали страха, нам все было нипочем. Мы с Васькой, дружком, решили идти на разведку. На улице Красной, напротив райкома партии, росли огромные тополя. Я влез на один из них и занял наблюдательную позицию. Вдруг слышу рев мотоциклов. Прямо напротив меня остановился один мотоциклист. Наверное, увидел меня и начал целиться. У меня сердце в пятки ушло. Думаю: «Все, конец…»

Но тот чужеземный завоеватель почему-то не выстрелил. Скорее всего, рассмотрел, что на верхушке дерева почти ребенок, а не партизан. А может, вдруг жалость проснулась — и среди немцев были люди. Мотоциклисты — разведчики проехали по станице и вернулись, а потом несколько дней шли и шли колонны машин с оружием, солдатами. Какая-то часть их осталась в станице. Вместе с немцами вошли и румынские войска. Непрошенные гости расселились в домах станичников, выгнав хозяев в какие-то пристройки и сараюшки. У нас в доме остановился немецкий офицер с денщиком.

Мне в память врезалось два эпизода этой поры. Первый, когда наши войска вышли, а немцы еще не успели зайти. В станице началось безвластие, полная анархия. Что успели наши вывезти — вывезли, а то, что не успели — бросили: и магазины, и склады, и в колхозах скот некоторый. Кто пошустрей, стали сбивать замки и брать все, что можно было унести.

Мы с Васькой тоже начали бегать, высматривать, где что плохо лежит. А в центре находилась библиотека, и кто-то уже замки сорвал — знали, что немцы зайдут, все уничтожат. Мы пробрались туда, смотрим: тома Ленина, Сталина. Притащили мы тележку, давай грузить. У Васьки на огороде выкопали яму, обложили ее ветошью, чтоб книги не попрели, не намокли, все уложили и накрыли. Мысли у нас были такие:

— Пока немцы здесь будут стоять, а неизвестно, сколько они пробудут, а мы сможем читать такие важные книги на русском языке.

— И читали, дедушка, вы эти книги? — подал голос молчавший до сих пор Сергей.

— Мы собирались почитать, так в доме же немец жил. И страшно было приносить такие книги в дом. А потом, когда немцев прогнали, так много всего произошло, что мы не успели их прочитать.

Ну, а другой случай такой был, — не спеша, рассказывал Иван Григорьевич. — Я уже сказал, что в колхозах много всякой скотины разбежалось по округе. Мы с Васькой как-то по полям лазили, искали какой-нибудь провиант, и наткнулись на двух лошадей. Они паслись в поле. Мы, выросшие в сельской местности, умели обходиться со всякой живностью, и, поймав степных красавцев, привели к Ваське домой. У него во дворе стоял большой сарай.

А потом, когда немцы в станице стояли, кто-то, наверное, сказал про лошадей. А может, они и сами увидели. Немцы пришли к Ваське, а мы как раз возле них возимся, кормим. Немцы меня на лошадь посадили и ударили ее кнутом. Лошадь встала на дыбы и понесла. Но сумел я справиться с ней, за станицей становил. Лошадь бросил, а сам тихонько в темноте домой пробрался. А дома уже паника. Матери кто-то сказал, что я на лошади проскакал, она плачет. Не чаяла уже меня живым увидеть.

Но самое страшное во время оккупации было то, что мы, подростки, вынуждены были прятаться, чтоб не угнали в Германию. Особенно ночами боялись спать в доме — часто были облавы. Вылавливали и сразу забирали. Приходилось спать то в сарае, то на чердаке — холодно, голодно, но зато у себя на Родине.

Иван Григорьевич замолчал. Внуки сидели тихо, боясь пропустить хоть слово. В саду на ветке пела птичка. Так спокойно и радостно было на душе. Подумалось: «Хотя бы внукам и правнукам не довелось пережить таких страшных времен, какие выпали на его долю».

Сделав небольшую паузу, он продолжал:

— Начался 1943 год. Наши Советские войска молниеносным ударом совершенно неожиданно для немцев освободили Кубань. Некоторые из них не успели даже убежать, и мы, пацаны, помогали вылавливать фрицев.

Сразу же после освобождения станицы возобновились занятия в школе. Только-только мы стали с Васькой и Сашкой Прусом догонять школьную программу, как к нам в класс пришел военком и вручил пятерым хлопцам повестки. В том числе мне и Ваське. Как раз на Пасху, 23 апреля, был назначен день отправления.

С утра нас собрали в парке. Военком произнес напутственную речь, и мы колонной, пешком, направились в сторону Кущевской. За плечами у каждого — мешок с картошкой, хлебом. С нами вместе шла колонна взрослых, и среди них был и мой отец. Ему было около пятидесяти лет, это был последний призывной год.

Иван Григорьевич опять сделал паузу, чуть передохнул. Внуки ждали. Наконец Марина не выдержала:

— Дедушка, ну рассказывай же, что было дальше.

— Мы шли с отцом в разных колоннах, а мама, плача, подбегала то ко мне, то опять к нему, и снова в том же порядке. Рядом шли мои товарищи, и я стеснялся, уговаривал ее идти домой или с отцом. Но она не слушала меня, снова подбегала, обнимала, плача:

— Ванечка, куда хоть тебя забирают? Ты ж еще ребенок!

Алфавит

Похожие книги

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.