Грань

Асеева Елена Александровна

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Грань (Асеева Елена)

Глава первая

Виктор пил которую неделю…

Вернее, если быть точным, который месяц, который год… Вот… вот… который год.

Он пил горькую уже пятый год. И пил не просто иногда… по стопочке, на праздниках или после работы. Он ее ПИЛ… пил ежедневно, в неумеренных количествах, и она, эта горькая напасть, полностью вытеснила своими градусами его семью, работу, праздники и саму жизнь.

Он ПИЛ…ПИЛ…ПИЛ…

В самом начале этого кривого пути, на каковой Виктор вступил, горькую он пробовал понемножку… Так, чуть-чуть, после работы, тяжелого трудового дня, для аппетита. Ух! Хорошо выпить стопочку прозрачной, холодненькой водочки под горячий, багрового цвета, борщичок, сдобренный свеклой и помидорками, чтобы, значит, успокоить расшалившиеся нервишки и получить удовольствие от еды!

Да, поначалу это была всего лишь одна стопочка вечером, и то не всегда, она была проглочена перед едой… Всего лишь одна стопочка… Маленькая такая, в кою вмещалось не более семидесяти грамм… Одна стопочка. Но потом, как-то так незаметно, к этой одной стопочке прибавилась вторая… затем третья. Три стопочки, ни туда ни сюда, чего мелочиться… И вот уже это не стопочки, а граненый стакан, и не всегда перед едой, иногда – перед работой, после работы… И этот граненый стакан, совсем незаметно, заслонил своим булькающим нутром и трудовые будни, и удовольствие от багрового борща. Вскоре он выместил и сам борщ, и ту, которая этот борщ готовила.

Виктор Сергеевич, как его величали последние лет шесть на заводе, за тягой к спиртному потерял, так и не поняв когда, ее – жену Ларочку, и его – сына Витальку… Потерял он семью, потерял работу…

Но даже после этого не пожелал остановиться, прекратить свое физическое и духовное разложение, не пожелал махом мужской руки и мужской воли бросить пить.

Ведь всё и вся, так казалось Виктору, настойчиво подталкивали его к той кривенькой, уводящей в никуда, виляющей из стороны в сторону тропочке… Всё и вся не понимали его душевных страданий и, ополчившись на него, перестали его уважать, почтительно называть Виктор Сергеевич, любимый и дорогой, начав бросать в его сторону раздражающие эпитеты – больной и алкоголик.

Пил… ну да, пил! И что теперь! А кто не пьет?! А то, что Ларка ушла… то, что Евгений Петрович уволил с завода, так в том его, Виктора Сергеевича, вины никогда и не было… Не было!

Он всегда честно трудился на благо завода, он всегда приносил деньги в семью, он всегда исправно перекапывал землю в огороде, рубил и колол дрова, носил воду в дом…

А пить начал… пить начал от безысходности, от тягот жизненных и душевной неудовлетворенности. Ведь на заводе платили мало, и частенько те крохи, что зовутся зарплатой, выдавали с задержкой. Ларка еще чаще говорила, что надобно искать другую работу, на которой будут платить больше… а искать ее не хотелось, не моглось… Виктор Сергеевич уже вроде как и врос в этот завод, цех, коллектив, ведь, вернувшись с армии, сразу пошел к станку и начал свою трудовую деятельность, а потому уход с этой работы страшил… пугал его и заставлял пить… Ларка поначалу лишь уговаривала сменить работу да подливала борщичка в тарелку, чтобы дорогой муж не пьянел… Но чем чаще она уговаривала, чем чаще слышал в ее словах разумность Виктор, тем, точно из страха или на зло ее женской мудрости, прикладывался к стопочке… к стаканчику… и еще раз к стаканчику.

Когда Лара осознала происходящее с мужем, она изменила тактику, оставив разговоры о смене работе, убрав из дома всякое спиртное и запретив мужу выпивать. Однако Виктор уже не мог без водочки, он припрятывал от жены деньги и на утаенное, точно уворованное от самых близких и дорогих, покупал бутылочку, хоронил ее в сенцах дома, в уголке прямо за газовым баллоном.

Приходя вечером домой, Виктор думал лишь об этой спасительной жидкости, притаившейся в углу сенцов, выпивая которую, он снимал махом всякую тревогу, обиду, злость на этот мир, на не понимающую его жену и вечно шкодившего сына… Весь вечер он томился, ожидая, когда семья его уснет и он сможет тихонько, отворив дверь в сенцы, подкрасться к этой холодной, горьковатой на вкус и такой сладко-согревающей душу и тело жидкости. Он мечтал обхватить прохладную, стеклянную бутылочку ладонями и дрожащими пальцами спешно открутить красную, тонкую, металлическую пробку да, поднеся к плямкающим сухостью губам край стеклянной радости, опрокинуть эту выручающую, улучшающую жизнь жидкую горечь внутрь себя. И тотчас ощутить чуть покалывающее, пощипливающее состояние рта: языка и неба, какой-то миг подержав там такую страстно желаемую водочку, а после отправив ее вглубь своего истосковавшегося желудка, и в ту же секунду получить, будто от любимого занятия или хобби, заряд бодрости и хорошего настроения.

Но со временем желание выпить полностью завладело Виктором, и тогда он перестал таиться. Приходя нетрезвым с работы, он требовал положенного ему – стакана… два… бутылку…

Лара боролась… боролась… и поначалу… и потом, но когда Виктора Сергеевича выгнали за прогулы и пьянство с работы, и он стал пропадать где-то в гаражах, стал вытаскивать у нее деньги из кошелька, стал выносить и продавать с таким трудом и радостью купленные вещи… Когда за очередную, столь необходимую порцию радости поднял руку на нее, на сына, не выдержала и, собрав свои жалкие вещички и одежонку, ушла.

Она ушла и увела сына…

Теперь Виктору, или Витьку, Витьке, Витюхе, как его стали звать собутыльники и неизвестно откуда и когда появившаяся сожительница Натаха, было привольно жить… Никто не мешал ему получать радость от горькой, никто не учил, как надо жить, и не пытался излечить. Своим скверным поведением вечно пьяного человека он разорвал все связи не только с женой и сыном, но и с родственниками, близкими, своими родителями, семьей брата.

И Витька пил… пил… Только теперь не водку, не всегда самогон – чаще какую-то бурду, которую доставала Натаха и друганы, приходившие к нему в дом, чтобы выпить, посидеть и, отоспавшись, расползтись в поисках очередной порции горькой дряни.

Такая смрадная, проходящая в каком-то мутном, белесом тумане жизнь Витька продолжалась вот уже несколько лет.

Дом, который достался Виктору от бабушки и дедушки, от бесконечного пьянства хозяина и сам точно охмелел и теперь все время находился под градусом. Он покачивал из стороны в сторону свернутыми на бок старыми ставнями, громко бухая ими о кирпичные стены, скрипел окривевшей деревянной входной дверью, каковую несколько раз уже кто-то выбивал, а после вставлял обратно, и теперь через небольшие щели, что образовались вследствие неумелой установки, в дом проникал холод, приносимый ветром, пыль, а иногда и проскальзывающая со двора пожухлая листва.

Из дома Витька и Натаха вынесли все лишнее, оставив лишь необходимое: холодильник, стол, несколько табуретов и широкий диван, который имел когда-то ярко-красный цвет, а сейчас полностью сменил окрас на коричневый, приправленный круглыми сыро-синими пятнами.

Одна большая, прямоугольная комната, в которой он находился, прислонившись своим боком к правой стене, несла в себе последствия страшнейшего бесправия и разрушения. Обои, кои когда-то были любовно выбраны и поклеены Ларой, чье бледно-кремовое полотно живописно украшали светло-рыжеватые цветы, отдаленно напоминающие розы, теперь полностью изменили свой внешний вид. Пропал не только кремовый цвет самого полотна, поглощенный грязноватой серостью и синевой плесени, исчезли и сами рыжеватые цветы, и теперь на их месте проглядывали лишь огромные желтые пятна или темно-бурые полосы. Кое-где верхнего слоя обоев и вовсе не имелось – они были сорваны чьей-то пьяной, дебоширской рукой и брошены вниз или сгорели в жерле печи как единственный источник розжига. В комнате, отделенной от кухни задней стеной печи и фанерной перегородкой, вход в которую когда-то заслоняла плотная, непрозрачная гардина бежевого цвета, сшитая из полиэстера, тоже проданная за ненадобностью, было два небольших окна с двойными рамами, одна из которых, называемая внутренней рамой, вынималась в весенне-летний период. Но теперь на этих окнах, находящихся как раз напротив входа в комнату и перегородки, внутренние рамы отсутствовали и в осенне-зимний период. Стекла в них были разбиты кем-то в пьяных разборках, и опустевшие деревянные рамы хозяйственная Натаха за ненадобностью сожгла в печи, чтобы, значит, обогреться. А поэтому в комнате, даже когда ее топили (что случалось не очень часто) стояла бодрящая температура, и углы от этого свежего, холодного воздуха и негромкого свиста ветра, проникающего сквозь окна, приобрели черноватую синеву. В этих местах от кирпичных, поштукатуренных стен обои отошли и похабно пузырились, напоминая переполненные экскрементами штаны упившегося алкоголика. На полу в комнате лежал линолеум, точно так же, как и обои, поменявший и цвет, и рисунок, а сверху на нем толстым слоем лежала грязь, принесенная с улицы и образованная отходами жизнедеятельности, питания и свинской жизни Витька. Линолеум за последние лет пять ни разу не был вымыт, и хотя иногда с него выметалась труха от опилок и кусков угля, но как первое, так и второе настолько глубоко в него въелось, что создавало одно единое темно-коричневое ковровое покрытие.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.