Воспоминания о Рудольфе Штейнере и строительстве первого Гётеанума

Тургенева Анна Алексеевна

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Воспоминания о Рудольфе Штейнере и строительстве первого Гётеанума (Тургенева Анна)

Свидетельство Серебряного века

Среди многочисленных русских мемуаров, рожденных эпохой Серебряного века и публикующихся в России на протяжении последних лет, книга воспоминаний Аси Тургеневой займет достойное место. На первый взгляд перед нами серия безыскусных очерков, написанных свидетелем великих исторических событий, — и не только Первой мировой войны, но и событий в области духа, к каковым, без сомнения, следует отнести "встречу" русского символизма с антропософией Рудольфа Штейнера. Автор книги, словно простодушный рассказчик в романах Достоевского, повествует о столкновении юных "русских европейцев" — художницы Аси Тургеневой и ее мужа поэта Андрея Белого — с членами западных эзотерических лож; описывает их знакомство с Рудольфом Штейнером и общение с ним в качестве его учеников; представляет взору читателя вид холма в Дорнахе, где шла постройка таинственного "Иоаннова Здания", Гётеанума… Но при всей непритязательности композиции книги, "Воспоминания" А. Тургеневой каким-то удивительным образом достигают полноты и духовной глубины. Не преувеличивая, можно сказать, что А. Тургеневой удалось создать целостный, полный образ своей эпохи. Знаток тогдашней культуры найдет в книге драгоценные детали, представляющие некие важнейшие реалии того времени в совершенно новом свете: таковы, например, переданные автором высказывания Р. Штейнера о феномене Распутина или воспроизведенная ею по памяти беседа в гостях у Штейнера о Льве Толстом. А неискушенный читатель получит доскональное представление об интереснейшем "диалоге", происходившем в 1910 — 1920-х годах между цветом русской интеллигенции и антропософией; кульминацией этого "диалога" стало участие деятелей русской культуры в строительстве Гётеанума, который некоторыми из них, — и в частности, Андреем Белым, — воспринимался как храм…

Современные исследователи только начинают разрабатывать проблемы духовной близости антропософии к культуре русского Серебряного века, эта близость воочию явила себя, прежде всего, в личности и творчестве Андрея Белого, соединившего в себе символиста и антропософа. Но можно также распознать эту близость, вглядевшись в то, что составляет ядро символистской культуры — в русскую религиозную мысль. От метафизических абстракций и послекантовской позитивности — к духовной конкретности, реальности: именно так можно было бы обозначить пафос русской философии; вектор этот, очевидно, направлен в том же направлении, куда была устремлена антропософия. Продолжая "критику отвлеченных начал-, предпринятую их предшественником Владимиром Соловьевым, русские мыслители фактически ставили вопрос о возможное™ познания реалий духовного мира. Так выглядела гносеологическая проблема для Павла Флоренского, разрабатывавшего "конкретную метафизику" — разновидность гётеансгва; к восхождению "от реального к реальнейшему" призывала символистская эстетика Вяч. Иванова, также бывшая своеобразной теорией познания; к поискам путей изучения невидимого плана бытия призывал со своей позиции экзистенциалиста Н. Бердяев, обеспокоенный невиданным вторжением в человеческую жизнь сил зла… При всех этих устремлениях русские мыслители, как правило, особых визионерских дарований не имели, и их концепции, несмотря на всю их философскую остроту, оставались всё же умозрительными призывами. И неудивительно, что феномен Штейнера, нашедшего как будто путь к познанию высших миров, вызывал величайший интерес в русских элитарных кругах.

А. Тургенева рассказывает в своих воспоминаниях, какой в действительности оказалась встреча со Штейнером и антропософией конкретных мыслителей: Н. Бердяева, Вяч. Иванова, Д. Мережковского и 3. Гиппиус, затем Эллиса и, разумеется, Андрея Белого. Ее лаконичные сообщения, дополненные такими ценнейшими документами, как два письма Бердяева Л. Белому, дают читателю богатый материал для размышлений. Почему, в самом деле, встреча русских мыслителей и поэтов с антропософией не стала безоблачным, безпроблемным событием? Почему, если символисты и Штейнер говорили фактически об одном, Штейнер отверг общение с Ивановым, — к чему так стремился глава русских символистов, — и, напротив, от Штейнера-почти со скандалом, обуреваемый страстями — отошел Эллис, самый, казалось бы, его горячий приверженец? В чем существо трагедии Белого, разразившейся именно на почве жизненного общения со Штейнером? Не было ли, при всем видимом сходстве, глубокой разницы между русскими духовными исканиями на рубеже ХIХ-XX вв. и антропософией?.. Над этими и другими, еще более острыми вопросами предстоит размышлять нашим современникам.

Однако о соприкосновении в начале XX века двух духовных культур — русской и немецкой — это рассуждаем мы, с нашей исторической и экзистенциальной дистанции: тогдашние мыслители, поэты, художники были живыми людьми, и ими двигали вполне личные стремления и интересы, о которых прекрасно рассказано А. Тургеневой, Что же влекло этих русских людей к немцу Рудольфу Штейнеру? — Самое глубокое и сокровенное: жажда обрести Христа, от которой неотделимо стремление каждого из них прийти к себе самому, под всеми социальными и условными оболочками найти-таки свое подлинное "я". Надо сказать, что пути тогдашних духовных исканий расходились, духовное возрождение XX века не было чем-то однородным. Ряд представителей русского Ренессанса искали Бога на путях исторического христианства: при всех "но", скажем, П. Флоренского и в особенности С. Булгакова (по-видимому, и Е. Трубецкого) можно считать православными мыслителями. Однако невзирая на все усилия, ни Белому, ни Бердяеву не удалось "пустить корней" в православной Церкви. При этом Бердяев всё же не стал доверяться и Штейнеру, держась за свою достаточно виртуальную "церковность", — тогда как Белый уже в своих воспоминаниях, позабыв все свои обиды и отвлекшись от подлинной личной драмы, определенно свидетельствует: да, именно немец доктор Штейнер, "родной мудрец", впервые открыл ему, Борису Бугаеву, Христа, — осуществил то, что не удалось ни одному священнику на родине, ни одному русскому "старцу". "И я понял впервые себя; и я понял впервые Иисуса" [1] , — свидетельствует Белый. Думается, под этими словами подписалась бы и Ася Тургенева, и здесь тайна человеческих судеб. Эллис (вместе с И.Польман-Мой) ушел от Штейнера в католичество; впоследствии сходным путем следовал В. Томберг. Белый же совершенно реально, всем своим существом ощущал: "Его (Р. Штейнера. — A.C.) слова о Христе были (…) самим Христом в нем"; "пурпурный жар исходил от его слов, пронизанных Христом" [2] . Поистине религиозно, в ключе тогдашних русских исканий, переживал Белый феномен Штейнера, когда уже в 1928 г. вспоминал его лейпцигские лекции о Христе: "Свершилось: в Лейпциге опустилась аура любви; и Силы Жизни присутствовали: "Ныне Силы небесные с нами невидимо". (…) Лейпциг стал храмом мистерии"…

Такими были устремления русских "мистиков", приводившие их к антропософии; такой была эпоха исканий — обновления религиозного сознания, на фоне которой читается книга Аси Тургеневой. И что же сама автор ее, что нам сказать о ней? Ася Тургенева… Неслучайно троюродная внучка И. С. Тургенева Анна Алексеевна захотела именоваться Асей: так возникает аллюзия на одну из тургеневских героинь, — вообще на тип тургеневских девушек. С ними Асю Тургеневу роднят душевная чистота и возвышенность внутреннего строя, способность к самоотверженной любви. Фотографии 1910-х годов донесли до нас одухотворенный облик юной женщины. Особенна выразительным кажется нам снимок Аси, сидящей в Гётеануме: сложенные на коленях руки, как бы бессильно поникшие плечи — поза совершенного смирения в сочетании со взглядом, полным обреченности, почти трагическим… Антропософская монахиня — вот странное на первый взгляд словосочетание, тем не менее точно, по-нашему мнению, характеризующее феномен Аси Тургеневой. Отказавшись от личного счастья, Ася полностью отдалась антропософии — делу Штейнера, которое он и вслед за ним его ученики понимали как закладывание основ новой культуры. Ася вносила туда свой вклад в качестве эвритмистки, резчика по дереву на архитравах Гётеанума, стекольного гравера… Была она и интересным художником со своей самобытной философски-художественной идеей: она хотела научиться изображать действительность, исходя, в духе натурфилософии Гёте, из двух фундаментальных начал — света и тени, бытия и небытия, — и достигла здесь неплохих результатов.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.