Одна шестьсот двадцать седьмая процента

Гелприн Майкл

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Одна шестьсот двадцать седьмая процента (Гелприн Майкл)

Прищурив и без того узкие недобрые глаза, Китаец тщательно перетасовал колоду. Завершил тасовку залихватской врезкой и размашистым полукругом двинул колоду по столу Гнилому – подснять. Продемонстрировав фиксатый, траченный кариесом оскал, Гнилой выполнил съем, по-жигански чиркнул спичкой о ноготь, поднес прикурить Ершу и прикурил сам.

Морщась от смрадного дыма дешевого босяцкого курева, Китаец раздал. Игра шла уже третий час, и пока ни одному из троих не удалось ни ухватить за горло шалавую девку Фортуну, ни закентоваться с ее родным братцем – пижонистым мальчиком Фартом.

– Прошелся. – Ерш небрежно бросил в центр стола видавшую виды купюру.

– Дал и я, – поддержал Гнилой, уравняв ставку. – По лобовой хожу, по тузу.

– Кайся, грешник, туз в лобешник, – усмехнулся Китаец. Прикрыв свои карты ладонью, он уколол их взглядом из-под блатного прищура. Побарабанил пальцами по столу, изображая нерешительность, и сказал: – Десять в гору, господа фраера.

Китаец отсчитал десяток купюр из лежащей перед ним стопки и вальяжно бросил их в банк.

– Замерил, – без раздумий уравнял ставку Ерш.

Теперь настала очередь Гнилого. Мусоля в губах наполовину скуренную сигарету, он изучил свои карты, покивал нечесаной башкой и сказал:

– Десять и сто по рогам.

– Зарыл, – сдался Китаец, бросив карты в колоду. – Сражайтесь, пацаны, наша не пляшет.

– Сто, и тебе… – Ерш замялся, затем решительно сгреб лежащие перед ним деньги и, не считая, двинул в банк. – И тебе всю мебель.

– Всю мебель, говоришь? – Гнилой подарил партнеру тусклый взгляд невыразительных, вечно слезящихся от трахомы глаз. – А если я оберну?

– Не пугай – пуганый, – жестко проговорил Ерш. – Лавэ есть? Оборачивай.

– Лавэ? – Гнилой жадно затянулся и выпустил дым через нос. – Лавэ-то есть. – Он достал из внутреннего кармана засаленного пиджака внушительную пачку долларов. – Зеленые, – констатировал Гнилой. – Здесь двадцать кусков. Потянешь?

– Ни себе хрена, – присвистнул Китаец. – Ни хрена себе заварили секу.

– Сека губит человека, – согласился Гнилой. – Так потянешь?

Ерш вновь проверил пришедшую комбинацию.

– Проиграю – должен буду, – угрюмо сказал он. – Ставь.

– В долг здесь не катают. – Гнилой заплевал окурок и бросил его на пол. – Если засадишь, ответить придется.

– Как ответить?

– Как положено – отработаешь. – Гнилой повернулся к Китайцу. – Прав я?

– Прав, – подтвердил тот. – Просадишь – отработать придется. Дело тебе найдем.

– Ну?! – насмешливо спросил Гнилой. – Годидзе?

– Пошло, – выдохнул Ерш. – Ставь бабки на кон.

* * *

Не люблю я ночные смены. Впрочем, кто их любит, разве что стажеры, но у них эта нелюбовь еще впереди…

– Здравствуйте, Олег Саныч, – не дала додумать Галка. – Что-то вы сегодня, мне кажется, немножко помятый. Не выспались? А может быть, – Галка сделала страшные глаза, – вам кто-нибудь мешал спать? Точнее, мешала?

Ох уж эти стажеры. Тот факт, что большинство сотрудников «Ангехрана» ни с кем не спит, от них скрывают. Вернее, не то что скрывают, а, скажем так, замалчивают. Рано или поздно стажеры станут сотрудниками. Не все, конечно, и даже не половина. Меньшая часть. И совершенно ни к чему делать эту часть еще меньше, запугивая молодняк слухами о, прямо скажем, скудной, а то и вообще никакой интимной жизни будущего ангехранца.

– Кофе сотвори, – попросил я и, обогнув Галку, двинулся в диспетчерскую. Семен, мой сменщик, едва сдерживая зевоту, пожал мне руку.

– Ну как? Красные в городе? – отпустил я дежурную шутку.

Красным светились точки на экране монитора, отображающего карту района. Светились лишь в том случае, если индикатор клиента диагностировал критическое состояние – то, в котором тот становился опасным для окружающих. В тот момент, когда желтая точка краснела, и начиналась наша работа. С желтым мы не боролись. Он означал, что клиент готов покраснеть, но лишь потенциально, а значит, не наверняка. Ну а специфика наших подопечных такова, что, когда желтый цвет менялся на нейтральный зеленый, куратор лишь пожимал плечами в недоумении. Адекватное состояние клиентам «Ангехрана» было, мягко говоря, несвойственно.

– Все как обычно, – устало сказал Семен. – Среднестатистически. Восемь покраснений за день. Одно серьезное, остальные так, чепуха.

– Что за серьезное? – лениво поинтересовался я.

– Да Баран ширнулся и вылез поутру из притона. С пером.

– Баран, Баран… – принялся вспоминать я. – Это такой рыжий верзила, отмотавший червонец за вооруженное ограбление?

– Да нет. То Козел. – У Семена была феноменальная память. – Он же Козлов Иван Николаевич. А Баран – педофил, развратник, пятнашку строгого мотал.

– Вспомнил, – сказал я. – Давно не слышно было сволочуги. Выполз, значит, на свет божий. И что?

– Да ничего. Все линии сходились на том, что встретит он нынче ночью малолетку. Пока альтернативную линию в третьем слое отыскал, пришлось попыхтеть. Так что Баран сейчас зеленый, как молодой салат.

Я кивнул. Зеленый означало, что Баран нарвался. Неважно на что. Отыскал ему Сеня линию, приведшую к упавшему на голову кирпичу или к отметелившей Барана в подворотне хулиганской кодле, мне было безразлично.

Я хлопнул сменщика по плечу и направился в только что покинутую им каморку – наш кабинет, который мы делили на троих. Третьим был Павел Ильич, «ангехранец» последнего, пятого уровня. Он заступал на выходные и дежурил двое суток подряд, пока мы с Сеней зализывали раны в менталитете, которыми работа охотно нас награждала.

Я уселся в кресло перед монитором, и Галка, бесшумно ступая, осторожно поставила передо мной дымящуюся чашку с кофе. Сейчас мне предстояло, как говорили в «Ангехране», «вжиться» в обстановку – процесс непростой и иногда мучительный даже для сотрудника третьего уровня. Занимает-то он всего ничего, минут десять, от силы пятнадцать, но в эти минуты «ангехранца» лучше не трогать. Чревато нервными срывами и пробоями в ауре. Реакция сотрудника, выведенного из вживания посторонним вмешательством, могла оказаться непредсказуемой.

Через четверть часа я откинулся в кресле и потянулся за кофейной чашечкой. Я вжился. Восемьсот девятнадцать моих клиентов. Семьдесят шесть за пределами района, и, значит, их ведут коллеги. И еще восемьдесят четыре чужака – из других районов, забредших в мой в поисках неприятностей.

Сейчас мне не надо было напрягать память – я помнил всех. Бандиты, хулиганы, проститутки, алкоголики, наркоманы – винтики в системе, с которой я теперь составлял единое целое. Мои подопечные. Клиенты. Акулы в аквариуме. Россыпь трехцветного конфетти. Того, в котором цвет угрозы и крови – красный.

* * *

Гнилой бросил пачку стодолларовых купюр поверх лежащих на столе.

– Здесь двадцать кусков, Ершик, – сказал он. – Можешь не проверять.

– З-замерил, – запинаясь, сказал Ерш. – С меня д-двадцать. Вскрываю.

Одну за другой он перевернул карты рубашками вниз. Туз треф лег на даму и десятку той же масти.

– Пупка, – назвал комбинацию Ерш. – Тридцать одно.

Наступила тишина. Тридцать одно очко, пупка, вторая по старшинству комбинация в секе, приходит катале раз в несколько лет. И то при условии, что он играет ежедневно.

– Не пей кровь, Гнилой. – Ерш подался вперед. Капли пота катились по ставшему багровым лицу. Что у тебя? Ну?!

– Не пофартило тебе, фраерок. – Гнилой рывком перевернул свои карты. Туз бубен накрыл двух своих тезок – тузов пик и червей. – Три лба, фуцан, – ладонью припечатал карты к столу Гнилой.

– Ты, сука. – Ерш, перегнувшись через стол, схватил противника за грудки. – Ты что мне гонишь? Колода заряжена. Кто сдавал? Ты сдавал, гнида?! – Отпустив Гнилого, Ерш метнулся к Китайцу.

Китаец сделал едва заметное движение. Он был быстрый, как и положено духовому авторитету. Заточка скользнула из рукава в кулак. В следующую секунду она, пробив ткань фуфайки, уперлась Ершу под сердце.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.