Возвращение старого варана

Айваз Михал

Жанр: Современная проза  Проза    2004 год   Автор: Айваз Михал   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Возвращение старого варана (Айваз Михал)

Предисловие

В последнее время я часто задаюсь вопросом: если современный писатель едет ночным автобусом, куда заходит полуглухой морской котик и садится прямо рядом с ним, хотя в автобусе совершенно пусто, имеет ли писатель право включать в свои книги аннотацию на хеттском языке? Я знаю, что обычно в ответ пытаются отделаться рассуждениями о пингвинах, которые одуряющими летними днями отбивают чечетку на закрытой крышке рояля в кафе «Славия». Однако можем ли мы нынче считать это правильным ответом? Ведь нам известны и пингвины, которые, как пишет Рильке в письме Хелене фон Ностиц-Валвитц, специально обучены своими хозяевами отыскивать бестселлеры в букинистических магазинах; эти животные, отличающиеся исключительной бесцеремонностью, клюют вас в руку, которую вы протянули за книгой, вытаскивают клювом томик с полки и мчатся прочь. Вы и сами наверняка встречали на Национальном проспекте пингвина с книгой в клюве, лавирующего среди прохожих. Однако непонятно, можно ли использовать этих птиц и в тех неосвещенных книжных магазинах, которые открываются по ночам на городских окраинах и где на стеллажах дремлют книги, отпечатанные светящимися розовыми или бирюзовыми буквами. Большим преимуществом этих книг является то, что мы можем читать их без фонарика, даже если сидим в самой середине многометровой трубы. Сегодня уже нет никаких сомнений в том, что ни пингвин, ни морской котик не могли быть авторами трактата «Pistis Sofia», хотя еще позитивистская наука XIX века была в этом твердо уверена (из множества аргументов достаточно привести лишь один, зато весьма красноречивый: пингвины так до сих пор и не торгуют бидонами возле башни на Карловом мосту), в наше время ученые готовы только допустить, что кто-то из этих животных является автором труда о горнолыжной трассе, проложенной по полутемным комнатам, хотя и в этом случае авторство Мориса Мерло-Понти более вероятно. В конце концов, а в самом ли деле морской котик туг на ухо? Ответить на этот вопрос – задача читателя.

Жук

Наконец-то я нашел сведения, которые искал долгие годы, сведения о том, где находится вход в тайный коридор, ведущий к малахитовому дворцу на берегу подземной реки, куда двадцать лет назад меня пригласили на торжество. Ради этой информации я прочитал – и совершенно напрасно – сорок шесть томов оксфордской энциклопедии, которые теперь тяжким грузом лежат у меня в голове и, когда ночью я ворочаюсь в постели, больно давят мне на лобную кость, – и вдруг я нахожу подробное описание маршрута в подстраничной сноске в брошюре о разведении кроликов, которую издал на газетной бумаге Союз заводчиков мелкого домашнего скота одного городишки средней руки, – что ж, этого следовало ожидать. Примечаний никто не читает, все спешат поскорее оказаться в конце книги, как будто им платят за количество прочитанных страниц, все учатся быстрому чтению по специальным методикам и наверняка предпочли бы, чтобы им попросту впрыснули в голову содержание книги в виде концентрата, дабы вообще не тратить время на чтение. Никому не хочется останавливаться на полпути, спускаться в темный подвал страницы и потом возвращаться обратно; отчасти их извиняет тот факт, что в примечаниях внизу страницы мы, как правило, встречаемся только со ссылками на книги, которые если даже нам и интересны, то все равно недоступны, ибо они спрятаны обыкновенно в расщелинах скал; кроме того, в пространство подстраничных сносок сметают всяческий книжный мусор, например ядовитые слова, которые могут вызвать болезненное воспаление мозга, – впрочем, наши читатели поленятся свернуть с пути, даже если им скажут, что примечание содержит инструкцию о том, как в домашних условиях и из собственных кухонных припасов приготовить философский камень. Я не могу понять, куда они так упорно спешат; похоже, они не осознают, что никогда не смогут догнать то, за чем гонятся сломя голову, ибо постоянно обгоняют его. С самой сутью книги встретится лишь тот, кто медленно идет по строчкам, как по морскому берегу, и слушает тихий прибой языка. Бредущий опережает самого проворного бегуна. Интересно, что сказали бы книжные спринтеры о моем приятеле-археологе, который исследовал затерянную столицу какой-то давно погибшей азиатской цивилизации, частично затонувшей в горном озере: он читал конституцию империи, вытесанную иероглифами на каменном фасаде высокого храма, и для этого взбирался по стене, с трудом цепляясь за крохотные и скользкие выступы самыми кончиками пальцев ног и рук. Главная сложность заключалась в том, что почти в каждом предложении содержалась сноска; однако мой друг не ленился всякий раз, наткнувшись на восходящую на конце слова звездочку, спуститься по стене и погрузиться в ледяные воды озера, ибо примечания были глубоко под его гладью. Удаляя со стены водоросли и присосавшихся моллюсков, чтобы разобрать написанное, он слышал совсем рядом звуки, напоминающие стук кастаньет, – это клацали зубами бесчисленные хищные рыбы, которые плавали вокруг него, все сужая и сужая круги. Потом он снова лез вверх по стене, покусанный хищными рыбами, промокший и увешанный водорослями, которые развевал на нем студеный горный ветер, лез, чтобы продолжить чтение там, где оно было прервано, а затем снова спуститься под воду. Я читаю в примечании в самом низу страницы, что двери в коридор, ведущий к малахитовому подземному дворцу, находятся в задней стенке набитого одеждой гардероба в некой квартире на Смихове, там указаны номер квартиры и дома, только я никак не могу прочесть название улицы, потому что именно на этом месте сидит жук с отливающими металлом крылышками и щерит свои мощные жвалы. Я пытаюсь отодвинуть его карандашом, но жук вгрызается в него, вырывает у меня из пальцев и кидает на землю. Весь вечер я борюсь с жуком, он уже испортил карандаш, ручку, расческу и зубную щетку, наконец я бросаюсь на него с голыми руками, которые он с удовольствием кусает, но с места при этом так и не сдвигается, и название улицы не открывается ни на букву. Дело происходит в общем зале университетской библиотеки, и я знаю, что в другой раз книга о разведении кроликов мне скорее всего не достанется, потому что из гигиенических соображений все побывавшие на руках книги каждый вечер сжигаются (подсчитано, что запасов книг хватит на 258 лет, а потом в помещении библиотеки откроют рынок). И почему мне все время не везет? Так часто я бывал в двух шагах от огромной победы, но всякий раз путь мне преграждала какая-нибудь роковая случайность. Я почти выиграл юбилейный тур Забега по пражским кофейням, но был дисквалифицирован, потому что съел булочку доктора Винтера. Меня пригласили на Элевсинские мистерии в Кудрнатицкий спорткомплекс, но я ничего не увидел, потому что у дамы, сидевшей передо мной, была на голове высокая фиолетовая шляпа, а я постеснялся попросить снять ее. Все, кто посмотрел мистерии, стали посвященными, достигли, по их словам, того состояния духа, когда, как писал Андре Бретон, «жизнь и смерть, реальное и воображаемое, прошлое и будущее, изъяснимое и неизъяснимое, высота и бездна перестают восприниматься в противоречии». И они не только достигли этого состояния духа, но и удобно расположились в нем, точно в какой-нибудь уютной гостиной. Основали себе братство посвященных и регулярно собираются в ресторане «У Гори-мира» – я, разумеется, тоже вхожу в братство и тоже по пятницам бываю у Горимира, потому что стыжусь признаться, что я ничего не видел и не достиг никакого состояния (при этом для начала меня вполне бы устроило такое состояние, когда хоть как-нибудь разрешилось бы противоречие между желанием жить тихо, спокойно и незаметно и тягой привлекать к себе внимание странными провокациями, порой выходящими за рамки хорошего тона). И вот я хожу на встречи посвященных, слушаю их совершенно непонятные разговоры, развлекаюсь медитацией над таинственной мозаикой зельца, похожей на средневековые инкрустации, над лужицами пива, разлитого по коричневой ламинированной столешнице: они составляются в мифологические сценки с драконами, вилами и крылатыми конями. Мне приходится постоянно выдумывать новые изощренные способы сокрытия своего непонимания того, о чем говорят посвященные, и потому я живу в тревожном напряжении и непрерывно мучаюсь от страха, что мой обман раскроют, что посвященные набросятся на меня, вытолкают из «Горимира» и возмущенно погонят по улицам ночной Праги. Визит в подземный дворец мог бы, кроме прочего, радикально изменить хоть что-то и в этой невыносимой ситуации, но теперь появился жук – упрямый и зловредный. Подумать только, на сколько иных мест он мог бы усесться – на прекрасные, упоительно пахнущие цветы, на грудь спящей девственницы, на яркую иллюстрацию готической рукописи, на какую-нибудь библиографическую редкость… а если уж ему непременно нужно сидеть именно на книжке о кроликах, которая к тому же написана так безграмотно, будто ее и писал кролик, то он мог бы сесть хотя бы парой строчек выше. Однако жук устроился на том единственном месте в мире, где ему под силу разбить мое счастье. Ничего не поделаешь, придумаю что-нибудь, буду знакомиться с людьми, которые живут на Смихове, а когда они пригласят меня к себе домой, дождусь, пока они на минутку выйдут из комнаты, быстро залезу в платяной шкаф и там в темноте стану нашаривать за одеждой ручку двери, ведущей в тайный коридор. Беда в том, что дверь в тайный коридор имеется почти в каждом шкафу, только ведут эти коридоры не к подземному дворцу, а в лучшем случае к какой-нибудь заброшенной свалке риторических фигур или к закопанному пароходу (под Прагой найдено уже 17 закопанных трансокеанских пароходов; причина этого явления до сих пор не выяснена, по-видимому, это как-то связано с попытками добавлять измельченные труды по феноменологии в корм убойного скота). Да и пробраться к задней стенке гардероба между платьев и пальто, висящих на плечиках, не так-то просто; их тяжелые, дурманящие запахи легко могут вызвать неприятные галлюцинации; я, надышавшись этих опасных испарений, тоже их видел, мне казалось, что я иду по Карлову мосту и замечаю на месте храма Святого Вита исполинского тигра, который прищуренными глазами разглядывает город. Пруст пишет, что вкус печенья, размоченного в липовом чае, позволил ему вспомнить утраченный мир детства, проведенного в Комбре; не так давно, когда в чужой квартире на меня повеяло запахами полуоткрытого шкафа, мне вспомнился год, который я прожил с некой девушкой в домике на поляне посреди глухого леса, состоявшего из одних лишь вешалок, на которых висели пальто, пиджаки и тяжелые лохматые шубы. Мы питались крохами, которые отыскивали в карманах пальто; каждое утро мы уходили с корзиной в лес собирать крошки и по пути делали зарубки на вешалках, чтобы не заблудиться в их густой чаще. Тяжелее всего нам приходилось зимой, когда в карманы надувало снега и еды совсем не оставалось. Мы с трудом пробирались по сугробам между заиндевелыми пальто, а когда начиналась вьюга, то она вздымала заледеневшие рукава, которые били нас по замерзшим лицам, шерстяные шарфы реяли в воздухе, словно привидения, меховые шапки катались по снегу, преследуемые лисицей и волком, думавшими, что это убегает от них какой-то зверь. Много времени прошло с тех пор, когда я в последний раз видел девушку, с которой провел год в гардеробном лесу. Я слышал о ней недавно в кафетерии Художественно-промышленного музея – оказалось, она сделала карьеру и стала заместителем министра – вспоминает ли она когда-нибудь о том, как мы блуждали с ней между заснеженными пальто? Впрочем, карманы всегда таинственны и волнующи. А лишние и никчемные карманы в современной моде достойны одобрения. Хотя Гегель и говорит в «Эстетике», что современный костюм, полный швов, пуговиц и карманов, отличается от античного одеяния с его свободными и плавными линиями «обилием неестественных форм, изломов и участков», что современный костюм, набухший карманами, «закрывает как раз то, что составляет суть красоты органов человеческого тела, а именно живое округление и опадание мускулов, и вместо этого рационально демонстрирует нам только механически обработанную ткань», но мы-то с вами знаем, что карманы, о точном числе которых не осведомлен зачастую даже сам хозяин костюма, исключительно поэтичны, ибо превращают куртку или брюки в такую же таинственную, жуткую и непостижимую вещь, как комод с потайными ящичками или мрачный лабиринт Эльсинора. Карманы – это пространства, которые сопротивляются тому, чтобы открыться нам, именно в карманах костюм прячет свое темное F"ur-sich-Sein (для-себя-бытие), карманы – это хранилища загадочных встреч и откровений, благодаря им наш костюм поддерживает мистическую связь с Храмом ниш в Тахине, они – укромные заводи нашего пространства, и погрязшие в них вещи обретают демонический и таинственный смысл. Обычно мы машинально пользуемся только несколькими карманами, а остальные отдыхают, уподобляясь тринадцатым комнатам; когда мы случайно суем что-нибудь в «бесполезный» карман, то немедленно забываем об этом, и потому существует лишь очень слабая надежда на новую встречу с этим предметом. Вещь, скрытая во тьме на дне кармана, преображается, яд самих карманов и слюна животных, которые обитают в них и постоянно лижут вещи, постепенно растворяют защитную скорлупку привычного беззаботного смысла; из-под нее показывается жуткий лик, появляются некие нигде не описанные формы и нечто, весьма напоминающее «первоматерию» Аристотеля. Иногда нам случается искать что-то, шаря по всем карманам; наши руки ползают по ним, как беззащитные слепые зверушки по чужим норам, подушечки пальцев неуверенно и с опаской ощупывают те загадочные по своим очертаниям вещи, на которые натыкаются в незнакомой тьме, наши руки извлекают их на свет – и мы с изумлением взираем на подозрительные предметы, которые бог знает как оказались в наших карманах; зачастую мы даже не догадываемся, зачем они нужны и откуда взялись. Карманы наших костюмов непременно должны заинтересовать археологов; необходимо создать новую научную дисциплину, которая будет заниматься карманами, научную синусологию, дисциплину, где спелеология сольется с философским трансцендентализмом, нужно будет выработать основные ее положения, опираясь на химию, биологию, палеонтологию и метафизику карманов. Недавно в трамвае я не мог найти билет и по этому случаю обыскал все карманы; самой интересной находкой оказался сложенный в несколько раз лист бумаги с загнутыми, окрасившимися в красное углами – когда я развернул его, то увидел, что это конверт, на котором написаны мое имя и мой адрес, конверт был вскрыт, а в нем лежало письмо такого содержания: «Дорогой друг! Какую неописуемую радость доставило мне и моей супруге Ваше мудрое и любезное письмо! Всю ночь я размышлял о Вашем замечательном примере с насосом – думаю, вы провидчески коснулись живого нерва самой метафизики, коснулись той проблемы, которая изгнала моего дядюшку с залитых светом балконов в холод пустынь. Как Вы и предполагали, лангусты, коих он ел с таким удовольствием, тихо двинулись за ним на своих проворных ножках, их печальная вереница тянулась по узкой тропинке, вьющейся в кустарнике сада, и в конце концов пропала с наших глаз у старой полуразрушенной стены, поросшей плющом. Ничего не поделаешь, мы будем терпеливо прикладывать к уху холодные консервы, будем молча всасывать в себя длинные макароны – немного скользкие, тускло светящиеся в лунном сиянии, – даже не зная толком, где именно они кончаются. Впрочем, это произошло еще семьдесят лет назад, в Бад-Ишле. История с телевизором-призраком местами комична, местами просто кошмарна, мне только непонятно, кто такой Фаноушек, не тот ли это бледный логический новопозитивист, астральная сестра которого материализовала в бистро компрессор? Помнится, она научила нас чудесной игре, от которой одни сошли с ума, а другие заболели и умерли. Многое из того, что мы переживали во времена лимонных долек и трансцендентальных пляжей, успело уже дозреть во тьме под лестницей и теперь медленно катится к нам по Виноградскому проспекту, сейчас оно как раз минует филателистический магазин, где в закрытом альбоме, пока еще никем не замеченная, отдыхает голубая марка с островов с изображением наших гончих, которые в конце концов предали и покусали нас. Это было, кажется, на знаменитом дирижабле «Легация». Если Вы полагаете, что это маленькое замечание говорит о большем, чем можно подумать, то я даже не буду заикаться об одобрении или же неодобрении мною того четкого плана, который в этот миг наверняка зарождается у Вас в голове, однако все говорит за то, что я смогу понять необходимость мер, которые, если рассматривать их вне четкой системы, знакомой только двум лицам в этом городе, несомненно, покажутся стороннему наблюдателю едва ли не чудовищными. Моя супруга и я посылаем Вам тысячу приветов и с нетерпением ждем Вашего следующего письма». Внизу была неразборчивая подпись. Снова и снова перечитывал я письмо, не в силах ни вспомнить, кто его писал, ни понять, о чем, собственно, идет речь. При этом я наверняка уже читал его, потому что на полях моей рукой была сделана пометка: «Почки!!!» (какой-то символ или таинственный пароль?). Наверное, письмо относится к тому периоду моей жизни, когда мы с друзьями разыгрывали на бетонных сценах открытых ресторанчиков Браника, Збраслава и Хухлей маленькие пантомимы, аллегорически изображающие двенадцать категорий Канта. Из тех веселых времен я помню множество весьма поучительных историй, однако мне пора уже любой ценой завершать текст, ибо острие моей ручки неудержимо приближается к нижнему краю страницы; все ближе и ближе, подобно берегу мутного моря, надвигается на меня грязно-зеленая поверхность стола в зале университетской библиотеки, где я пишу эти строки, я вижу на ней побледневшую надпись: «Remember!» рядом с засохшим пятном крови, последние следы странных и пока не объясненных событий, которые произошли двенадцать лет назад и о которых я мог бы написать роман ужасов на восемьсот страниц (наверняка вы что-нибудь слышали о «деле ползущей книги»), пространство для письма все сужается и сужается, мне приходится писать мелкими буковками и сжимать слова, как гармошку, – какая жалость, я столько хотел рассказать о своем путешествии в малахитовый дворец, о спуске по мраморной лестнице, обрамленной белыми скульптурами оленей и ведущей в густую, теплую и приторно пахнущую фиолетовую жижу, о неожиданной встрече в шкафу, о схватке с пятью ниндзя в масках на крыше Национального театра, о плаксивом чудище в купе поезда, едущего по заснеженной равнине, о том, кем оказался жук из книги о кроликах, что это была за книга и что за кролики, но во все более сужающееся пространство уже ничего не влезет, возможно, мне придется продолжить рассказ под нижним краем листа и написать его финал прямо на столе, я мог бы открыть вам, который именно это стол, и тогда вы могли бы пойти туда и почитать мое повествование, но я понимаю, что, во-первых, в таком случае кто-нибудь непременно заинтересуется шифрованными сообщениями, написанными ручкой на столе, а это могло бы раскрыть тайны строго секретных межгалактических связей, а во-вторых, столы все равно каждый день меняют местами – их убирают, потому что по ночам читальный зал служит катком. И потому я изучаю картины, которые стекают с моей ручки, и думаю, какую же из них можно использовать для завершения этой жуткой истории, но ни одна, к сожалению, не подходит – возможно, потому, что наши представления о конце ложны, мы разрезаем действительность на законченные действия, чтобы затем сложить их в голове, подобно поленьям в поленнице, ни одно происшествие не является концом более, чем началом или серединой, «нет рождения, нет и конца губящей смерти, есть только смешение и взаимное чередование смешанных вещей», – говорит Эмпедокл; если так, то можно склеить из исписанной бумаги ленту Мебиуса, и у произведения не будет ни начала ни конца, сейчас это пришлось бы очень кстати, потому что в тексте я оказался в том же месте, где был вначале, то есть в читальном зале университетской библиотеки, – в конце концов, почему бы и нет; если еще недавно вы были готовы отправиться в библиотеку только затем, чтобы прочесть конец истории на столешнице, то вам наверняка не составит труда склеить текст нужным образом. Вы слышали о мифическом змее Уроборе, который грызет собственный хвост? Итак, наконец-то я нашел сведения, которые искал долгие годы, сведения о том, где находится вход в тайный коридор, ведущий к малахитовому дворцу на берегу подземной реки, куда двадцать лет назад меня пригласили на торжество…

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.