Мятущаяся душа Джимми Твиста

Бетке Брюс

Жанр: Киберпанк  Фантастика    1988 год   Автор: Бетке Брюс   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Мятущаяся душа Джимми Твиста (Бетке Брюс)

В конце весны 1977 года я не по своей воле вернулся в Лондон. Около двух лет я слонялся по континенту, зарабатывая на хлеб концертами и наслаждаясь жизнью. Мои выступления имели успех: я хороший гитарист, неплохой певец и обладаю внешностью, привлекающей бумажники туристок.

К сожалению, «наслаждение жизнью» ограничилось романом с Катриной, пухленькой дочерью Гамбургского банкира. В мае мы с ней разошлись. Не было ни слез, ни ссор, ни разочарований, она даже ничего не сказала о том головорезе, с которым она была помолвлена до меня. Мне бы хотелось, чтобы она его упомянула.

Он последовал за мной в Амстердам, напал на меня, расколотил мою гитару, кинул обломки в канал, а потом зашвырнул меня следом. На следующий день прибыл их семейный адвокат и увез его обратно в Гамбург, обязав заплатить штраф меньше чем в полсотни гульденов за бросание мусора в канал, а меня арестовали за бродяжничество, как только я выбрался на сушу. К полудню они забрали мой паспорт и посадили меня на поезд до Влиссингена, чтобы я провел там замечательную ночь в тюрьме, дожидаясь утреннего корабля обратно в Англию.

Мне бы очень хотелось, чтобы она его тогда упомянула.

Не то чтобы мне сильно не хотелось уезжать: у голландцев в тюрьмах не было нормальных кроватей, только голый пол с намеком на матрас в углу. Я был не против уехать.

Проблема была в том, что я возвращался в Англию без денег, планов на будущее, и, что самое главное, без гитары. Я был привязан к этой гитаре, она принадлежала еще моему дяде Льюису, а теперь ее обломки медленно дрейфовали по направлению к Мировому океану.

Потом Рашем сказал мне:

«Холодный дождь должен идти, Чтобы нести тебе бодрость и силу. Ты должен чувствовать страшную боль, Чтоб сильнее ценить покой».

Если бы он сказал мне это тогда, я бы сломал ему нос.

Весь следующий день я плыл в родную Англию. Утром я сел на холодный металлический стул на передней палубе, и сделал вид, что напряженно думаю, но в основном я просто смотрел. Смотрел на серое небо. Смотрел на еще более серое море. Смотрел на птичий помет и пятна ржавчины на палубе. Потом я открыл свою сумку и смотрел на кусочки моей гитары. На ней, бедняжке, больше никогда не удастся сыграть, но если у меня когда-нибудь будет собственный дом, я повешу ее останки над камином.

Собираясь снова уставиться в небо, я почувствовал, что на меня тоже кто-то смотрит. На поручнях, рискуя свалиться в воду, сидел ямаец, и его дреды развевались на ветру. Я обнаружил, что мы некоторое время смотрим друг другу в глаза.

Не то чтобы я никогда не видел растаманов, я много с ними тусовался, потому что у них был самый лучший гашиш, но этот превзошел их всех. Его глаза были похожи на черное вулканическое стекло, оправленное в слоновую кость. По правилам английского этикета мне надо было как можно быстрее отвести от него взгляд, но я не мог. Может быть, я слишком много времени провел в странах Северной Европы, но ямаец казался мне чернее черного.

Потом он… улыбнулся? Его губы раскрылись, его щеки натянулись, он обнажил свои зубы. Я понадеялся, что это была улыбка. Вместо ответа я улыбнулся тоже, а он откинул голову назад и стал хрипло смеяться. Я воспользовался шансом отвести взгляд, а когда я снова посмотрел туда, его там уже не было. Сначала я подумал, что он упал за борт, но когда я огляделся, чтобы позвать на помощь, то увидел его, прогуливающегося по палубе и напевающего что-то тем же хриплым голосом. С огромным облегчением я погрузился обратно в свои проблемы.

После полудня я пересел на свободный стул в трюме корабля и стал думать, что я буду делать, когда паром прибудет в Англию. Восстановлю свой паспорт и вернусь на континент? Заманчиво, но неосуществимо. Пока я не буду иметь достаточно денег, чтобы заплатить штраф и за проезд, я завязну в Англии.

Остаться в Ширнесс или в Гиллингеме? В Гиллингеме? Серьезно…

Добраться до Бирмингема и сесть на шею родителей? Я мог так поступить, но либо папа побьет меня за потерянную гитару своего брата, либо мама мне еще раз скажет, что я такой же ни на что не годный прожигатель жизни, как и дядя Льюис.

Я не нашел лучшей идеи и уже приготовился разыграть возвращение блудного сына, когда одна-единственная противная мысль решила дело. Мать всегда относилась к гитаре как к родной сестре героина. Конечно же, она встретит меня с распростертыми объятиями, потому что я наконец от нее избавился.

Оставался Лондон. Если тебе некуда пойти, поезжай в Лондон, говори людям, что ты музыкант и живи на пособие по безработице. Даже в Лондоне со мной бы это не прокатило. В мои неполные двадцать пять я все еще носил драные джинсы и длинные волосы, а мои музыкальные вкусы склонялись к американскому ритм-н-блюзу, который опять вышел из моды (британские меломаны не имеют соперников в непостоянстве, если не считать итальянской богатой наследницы, встреченной мной на Майорке) Но у меня было несколько приятелей, который я мог бы найти на Фонтхилл-роуд.

К тому времени, как паром причалил, у меня был в голове набросок моего будущего. Я обменял мои последние гульдены на фунты и пенсы, умыкнул экземпляр «Time Out» с новостного стенда и отправился голосовать на шоссе. Через два дня я добрался до Лондона. По пути я обменял свои наименее драные джинсы на камуфляжные штаны, постриг волосы, одолжив ножницы, и сменил имя на Стиг Боллок.

Летом 1977 года Лондон был чудесным местом, чтобы быть нищим и безработным. Я провел некоторое время с парнями, которых встретил в Милане, и они познакомили меня с Джиной, с которой я прожил две недели, заработав при этом уретрит, который тут же вылечили в местной поликлинике.

Джина в свою очередь познакомила меня с бездомными Финсбури-парка, а потом я снял квартиру у миссис О’Грейди. Это было подороже сквоттинга, но безопаснее. К концу июля у меня была квартира размером с крысиную нору, гитара без серийного номера и с загадочным прошлым, такой же усилитель и небольшая репутация гитариста. Я попал в хорошее окружение и моя жизнь потихоньку налаживалась; все шло замечательно, если учесть, что шесть недель назад я барахтался в канале и думал, выудит ли меня оттуда хоть кто-нибудь. Все было замечательно, пока я не встретил мистера Твиста.

Джимми Твист появился утром первого июля. Я помню это, потому что мы со Старым Дакбери тем утром сидели на крыльце и говорили о какой-то ерунде. Дакбери — бывший солдат, одна из тех живых реликвий империи, которые должны быть провозглашены частью национального культурного наследия и быть доступны только по выходным и праздникам. Высокий, тощий, как скелет, с густыми седыми усами и такими же волосами. Он говорил, что служил во время Бурской войны, служил в Бирме, служил в Нормандии… Я не удивился бы, если бы он заявил, что служил при Ватерлоо.

Каждое утро мы со Старым Дакбери сидели на крыльце, болтали и пили пиво. Было тяжело с ним разговаривать, потому что он все время перескакивал с одной войны на другую, но в этом было виновато пиво, поэтому я терпел. В то утро Дакбери рассказывал о какой-то девушке, встреченной им в Париже, а я вежливо кивал и думал, что хорошо бы взять гитару и что-нибудь сыграть (от старых привычек сложно отказаться), когда самая побитая в моей жизни машина врезалась в тротуар и полдюжины чернокожих вышли оттуда.

— Черт возьми! — заорал Дакбери. — Проклятые ниггеры!

За нашей спиной миссис О’Грейди открыла дверь:

— Следите за языком, мистер Дакбери!

Она со всех своих маленьких толстых ножек бросилась вниз по ступенькам и заговорила с чернокожими:

— Я отперла дверь. Можете войти. — Большинство из них взяли багаж из машины и послеовали в указанном направлении.

— Миссис О’Грейди! — взревел Дакбери. — Я мирился с китайцами, пакистанцами и черт знает кем еще, кому вы позволяли здесь остановиться, но если вы думаете, что я буду жить в доме, полном ниггеров…

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.