Зуб дракона

Клёнов Алексей

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Зуб дракона (Клёнов Алексей)

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог

Скрипнув, лифт остановился, двери с повизгиванием разъехались в стороны и на площадку выскользнула брюнетка лет двадцати с небольшим. Красивая, элегантно одетая, но без косметики и во всем черном. И лицо припухшее, словно от слез. Подойдя к двери с табличкой «206» девушка осторожно подняла руку к кнопке звонка и замерла в нерешительности. Несколько секунд она теребила край блузки, хмурясь и покусывая губы, глядя на дверь мрачным взглядом. Потом, словно решившись на прыжок с трамплина, утопила кнопку звонка. Звонок промурлыкал мелодию, за дверью послышался женский голос «Сейчас!» и защелкали замки. В приоткрывшуюся дверь выглянула блондинка в очках, со строгим лицом и шаловливыми чертиками в увеличенных линзами глазах. Этакая типичная училка начальных классов, привыкшая снисходительно смотреть на шалости малолетних школяров. При взгляде на гостью глаза у нее посерьезнели. В них даже отразилось словно бы некое ожидание, и даже тень испуга промелькнула. Однако спросила она ровным голосом:

– Вам кого?

Брюнетка с силой сцепила пальцы рук и хрипловато ответила вопросом на вопрос:

– Могу я видеть Игоря Викентьевича?

– Да, конечно. А по какому поводу?

– Это я ему скажу.

Пожав плечами, хозяйка повернула голову и крикнула в глубину квартиры:

– Игореша, это к тебе!

В прихожую вышел брюнет лет тридцати, высокий, чуть сутуловатый, с левой рукой на перевязи из черного шелкового платка. Блондинка чуть отступила в сторону и, кивнув на гостью, повторила:

– Вот, к тебе…

Игорь сделал здоровой рукой приглашающий жест:

– Входите.

Брюнетка шагнула в прихожую, окинула Степанова взглядом и уточнила:

– Это Вы Игорь Степанов?

– Я. А мы знакомы?

Не отвечая на вопрос, брюнетка прищурилась и вдруг залепила Степанову звонкую пощечину. Блондинка ойкнула, растеряно протянула: «Ну, Вы, блин, даете!..». Но уже в следующую секунду решительно шагнула к нахалке, и возмущенно рявкнула:

– Да Вы что себе позволяете?!

Степанов, потирая рукой покрасневшую щеку, жестом остановил ее:

– Подожди, Маша. А Вы, молодая леди, извольте объяснить, что сие означает?

Брюнетка процедила сквозь зубы, глядя на Степанова с откровенной ненавистью:

– Это тебе за Валентина.

Отступив шаг назад, она еще раз смерила Степанова ненавидящим взглядом и смачно добавила:

– Подлец!

Повернувшись, девушка шагнула за дверь, но замерла на месте, услышав вопрос Игоря:

– Вы… Валя?

Снова обернувшись, Валя уже без эмоций, как-то тускло, посмотрела на Игоря и сказала с прорывающейся болью:

– Все, что тебе было нужно сделать, это понять его. Не отталкивать, не обвинять его в чем-то, а просто понять. Понимаешь? Просто понять. Как человеку. Как другу. Он же к тебе за помощью пришел. Потому что никто, ты слышишь, никто не мог бы помочь ему в тот момент кроме тебя! А ты… Ты! Если бы я знала тогда!

Прервавшись, Валя стремительно побежала по ступеням вниз, не пытаясь вызвать лифт. Каблучки ее сапожек звонко зацокали по ступеням, а поникший Игорь проводил ее долгим взглядом. Маша за его спиной снова возмутилась:

– Да как она смеет?! Случайная, можно сказать приблудная, и туда же – судить берется…

Игорь жестом остановил ее:

– Она смеет, солнышко, смеет.… Смеет потому, что имеет больше прав на Валькину память, чем я. Это я не смог понять его в трудную минуту и предал его, оттолкнув от себя. А она была с ним рядом. Не рассуждая о том, хорош он или плох, не оценивая его поступки, не читая нотаций. А просто была рядом. Наверное, действительно было бы лучше, если бы в тот вечер с ним был не я, а она. Лучше потому, что она сумела его понять и дать ему прощение. Она, которая знала его живого только сутки, а не я, который с ним знаком с детских лет.

– Но это же жестоко, Игорь! Неправильно и жестоко обвинять тебя в смерти Валентина.

Закрыв дверь, Игорь уперся в нее лбом, и глухо ответил:

– Да, она была не права. Не права в том, что выбрала для меня слишком мягкое наказание. Я заслуживаю гораздо худшего, потому что никто так не виноват в Валькиной смерти, как я…

Глава 1. Степанов

После четвертого урока, на перемене, меня пригласили в учительскую. В приоткрытую дверь кабинета просунулась рыжая вихрастая голова, любопытная мордашка в веснушках сверкнула белозубой улыбкой и тоненьким голоском пропищала:

– Игорь Викентьевич, Вас к телефону.

Я откинулся от стола, заваленного рефератами по истории, и пробасил, стараясь придать голосу должную солидность:

– Хорошо, сейчас иду. Спасибо.

Мордашка мгновенно исчезла.

По дороге в учительскую, продираясь сквозь толпы горластых школяров, я попытался припомнить: из какого класса этот рыжий? Кажется, из 6 «Б»? Или нет, из 6 «А». Точно, из 6 «А», Вадик Ведерников. Парнишка он смышленый и любознательный, и я часто отмечал его усердие и тягу к знаниям, что в среде этих оболтусов считается чуть ли не грехом тяжким, а я, по простоте душевной и тяге к консерватизму, всячески поощрял. Из трех сотен разнузданных горлопанов, что ежедневно перекатывались через меня, как мощнейшее цунами через пустынный берег, непросто было выделить и запомнить кого-то конкретно за тот короткий срок, что я учительствовал, и теперь эта маленькая победа доставила мне удовольствие. Я даже не удержался от мысленной похвалы «Молодец, Степанов, вырабатываешь профессиональную память».

Последние два месяца, после смерти отца, я преподаю историю в школе, в которой когда-то учился сам, и в которой мне знаком каждый поворот каждого коридора и каждая лестница, перила на которых вытерты не одну тысячу раз моими руками. И хотя окончил я школу вот уже как десять лет, каждый раз, поднимаясь по ступеням, я почему-то ощущаю себя не учителем истории, а вихрастым и долговязым школяром, вечно опаздывающим на уроки.

После смерти отца я был вынужден оставить последний курс истфака университета и перейти на заочное отделение. С деньгами стало туговато, мама едва тянулась на куцую учительскую пенсию, и просить ее помощи у меня не повернулся бы язык. Единственная помощь, которую я от нее принял, – это протекция. Если это можно так назвать. Без диплома меня брать не хотели, но по личной просьбе мамы, а она отдала этой школе двадцать пять лет жизни, все же приняли. И хотя преподавание в школе, – не аспирантура, но лучше синица в руках…

В учительской было пусто, если не считать Машеньки Соковой, преподавателя рисования и моей тайной поклонницы, что за эти два месяца стало известно в школе решительно всем. Когда я в первый раз вошел в учительскую и директриса представила меня коллегам, Маша неловко выронила рулоны ватмана и запылала таким сочно-алым цветом, что от ее щек можно было смело прикуривать. Так она и полыхает уже два месяца всякий раз, когда мы с ней сталкиваемся. А, может, и в мое отсутствие тоже. Но за это я не поручусь, потому что на ее неловкие провокации не поддаюсь и за пределами школы с ней не общаюсь, несмотря на обилие робких предложений посетить каких-нибудь знакомых. Понятия не имею, что она во мне нашла? Я худой, длинный и нескладный, любитель крепкого словца, и уши у меня оттопырены, как пельмени. Впрочем, Наташа тоже во мне что-то нашла. А она – примадонна, не чета белобрысой Соковой. К тому же Сокова помешана на своих этюдах. Но, в общем-то, девчонка она ничего, я бы даже назвал ее симпатичной. Вот только солидности в ней ни на грош, отчего она жесточайшим образом страдает. И даже очки «велосипед» не спасают ее от школярских насмешек. Очки эти, по слухам, она стала носить с тех пор, как пришла в школу после училища искусств, и все равно школяры иначе как Манька-художница ее не называют. За глаза, разумеется. Впрочем… Тут я мысленно усмехнулся. Еще неизвестно, как меня самого кличут. Может, Степашкой, а может и еще как-нибудь пообиднее. Отношения у нас с Машей неплохие, дружеские, пожалуй, еще и потому, что только мы двое среди преподавателей моложе тридцати. Ну, я еще так-сяк. Мне скоро стукнет двадцать восемь, а Машеньке всего лишь двадцать два, и все, кому за тридцать, кажутся ей музейными экспонатами. Она всегда смешно морщит носик, когда говорит о физруке Анатолии Степановиче, который безуспешно пытается за ней ухаживать «Фи, он такой старый!». Это Толя-то старый? Ему всего лишь тридцать четыре, и он налит силой, как молодой бык. Мужик в самом расцвете… Впрочем, что она в этом смыслит, бедная Маша, если у нее на уме только краски и кисти?.. Ну, еще и я немного. Кстати, маслом она пишет весьма недурственно.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.