Трубадур и Теодоро, или две двести до Бремена

Виноградов Андрей Юрьевич

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Трубадур и Теодоро, или две двести до Бремена (Виноградов Андрей)

Андрей Виноградов

Трубадур и Теодоро, или две двести до Бремена

Вместо начала

Эта история была рассказана одному крайне невнимательному слушателю. Не мною и не мне. Ну, может быть, отчасти и мне тоже. Не Трубадуру и не Трубадуром. Впрочем, в каком-то смысле и Трубадуром. Все это выглядит весьма запутанно, но так уж распорядился Теодоро, а с Теодоро, как известно, не поспоришь. В общем, я только записывал, причем не подряд и не каждый раз, а уж в последний день получилось и вовсе не очень прилежно: какое тут прилежание, если вышло почти по два двести сангрии на душу. От всего сердца, заметьте, намешанной сангрии, с куражом. К жлобам и жуликам мы принципиально не заглядывали, разве только чтобы сообщить им, что они – жлобы и жулики, но это, сами понимаете, секундное дело: высказался от дверей и сразу на выход, в заведении никто ничего не понял, а у тебя самого грудь ломит от собственной необузданности. Иными словами, 2200 – серьезный вызов для престарелых позёров. 2200… Примерно столько до Бремена от тех мест, где, как настаивал рассказчик, всё происходило. В морских милях, разумеется. Очень, надо признать, символично. В совпадения, так уж совпало, я не верю. Допускаю, но не верю. Ну что, достаточно туману? Уверен, что так и есть. Теперь очередь за извинениями.

Заранее приношу искренние и глубочайшие извинения испанской прокуратуре, сомалийским пиратам, населению Польши и всем без исключения контрабасистам.

Часть первая

Глава первая

Удивительный выдался день – стоит шагнуть из дома на террасу, как – «х-х-ха!» – будто выдохнет кто прямо в глаза… Моргать, тереть – бесполезно, не видно ровным счетом ничего. Очертания близкого берега, и те не угадываются, только память подсказывает, где их искать. Память и слух.

Слышно по-прежнему хорошо, нормально слышно: море пришептывает, и собака лает издалека. Лает как заведенная…

Туман из облака-сугроба превратился в мелкую водяную взвесь, еще более непроницаемую, чем раньше. Она окончательно отъединила Трубадура от внешнего мира, превратившегося теперь в бескрайнюю студенистую массу. Толкаться в этом мире-медузе у него не было ни желания, ни нужды.

Закрыл глаза, зажал уши ладонями – темно, собака лает… Открыл глаза, убрал руки – сумерки, собака… существенно громче, море… Общий знаменатель – собака.

Достал уже этот чертов знаменатель.

Трубадур покачивался в кресле, раздумывая, чем себя занять, коли уж так сложилось, что даже отвратительная погода не помогла вернуться к остывающей рукописи. Такая вот незадача. Из всех способов нокаутировать незадавшийся день только один покорял исключительной простотой и надежностью. С его помощью Трубадуру случалось и удачливые деньки штабелями укладывать. Бывало, что и недели, не сказать больше…

Резоннее, да и честнее, пожалуй, было задать себе вопрос: «Чем бы заняться еще?» – если, конечно, полагать три выпитых бокала веским аргументом в пользу главного занятия. Трубадур считал аргумент достаточно веским, а поэтому речь могла идти о каком-нибудь менее значимом деле, проще сказать – побочном. Только вот никаких продуктивных идей на этот счет у него не было.

«Ладно. Пусть будет что будет. Ситуация расстраивает, но не нервирует», – сформулировал свои ощущения Трубадур. Единственное, что нервировало по-настоящему, – непрекращающийся собачий лай.

– У независимых наблюдателей складывается впечатление, – Трубадур негромко импровизировал вслух, подражая манере известного телеведущего, – будто кто-то задался целью проверить жителей городка, подковой огибающего одну из самых живописных бухт испанской Майорки, на устойчивость к… – Тут он несколько замялся. – На устойчивость к внешним раздражителям лающего типа в зимний период. – Выдох, вдох. – Возможно, для того, чтобы позже сравнить полученные данные с аналогичными замерами, произведенными среди скотоводов центральной Монголии и московских милиционеров…

Нескромным глотком Трубадур на треть облегчил хрустальную емкость и подумал при этом, что майоркианцы – и он вместе с ними – однозначно окажутся ближе к ментам: работать неохота, а без денег не проживешь. «Такой, можно сказать, общий девиз и вектор устремлений».

– Товарищи ученые, не очень ученые и прочие исследователи! Выключите, пожалуйста, собаку! – обратился он строгим голосом к таинственным вредителям, сориентировавшись примерно, из какой точки может разноситься по бухте собачий лай.

«Бред, но в целом смешно», – мысленно похвалил он себя.

Собаку обращение Трубадура оставило равнодушной, она и не думала умолкать.

– Сейчас все допью и примусь за составление жалобы!

Эта угроза тоже не возымела действия.

«Жаловаться будем… Кому же мы будем жаловаться? А вот кому! Трепещите, нарушители тишины! Жаловаться мы будем самому прокурору… Самому главному прокурору… Карзону. Вот какому прокурору мы будем жаловаться».

Трубадур был доволен собой. Обычно с памятью на имена у него возникали почти неодолимые проблемы, отчего круг знакомых состоял, в основном, из людей незаурядных, запоминающихся хотя бы манерой одеваться, на худой конец заиканием, и обладателей неизбитых имен – Элеонора, Аристарх, Яков. Была среди них и Милада фон Топф, известная до недавнего времени как Людка Горшкова. Кстати сказать, с родным именем Трубадур тоже ее примечал, видимо, чувствовал потенциал.

Говоря по правде, из всех служителей испанской Фемиды никого другого, кроме Карзона, Трубадур не знал. Да и в этом случае сведения о прокуроре сводились к нескольким статьям о непримиримом и бескомпромиссном борце с русской как будто бы «мафией», а по сути – со всем и всяким русским в Испании. Как раз с «мафией» у прокурора выходило, похоже, не очень.

«Жаль, с двумя буквами в прокурорском имени промашка вышла. – Трубадур дважды с барским пренебрежением произнес вслух измененную под свой замысел фамилию прокурора. – А то ведь, могло статься, прислуживал далекий прокурорский предок в парижских кабаках московским купцам… Или, того хуже, казакам… Казачки наши, со всем уважением, щедрыми были только на оплеухи. Вот и мстил бы потомок, не догадываясь, что вся ярость в генах… – балагурил про себя Трубадур. – Если бы так, совсем другое было бы дело, совсем иной переплет. Вполне заслуживал бы понимания прокурор. Я бы его точно понял. А так… Ладно, все равно буквы не те…»

Некоторое время Трубадур безуспешно охотился в памяти за фамилией актера, первым сыгравшего главного казака отечественного кино Григория Мелехова. Потом, через Карзона и фактурные мелеховские усы, припомнил совсем не местного, а очень даже советского прокурора – из собственного далекого прошлого. Близкого товарища отца. Вместе с родителем Трубадура они охотились: в годы войны – на немцев, потом – на лосей, кабанов, чаще на уток…

Не так чтобы очень давно один хорошо знакомый Трубадуру демократический журналист-краевед добавил в список прокурорских трофеев «врача-вредителя», инженера, тоже «вредителя», борца с коммунизмом – фальшивомонетчика, двух диссидентов и автора довольно примитивного и скучного политического анекдота. По поводу сочинителя анекдота у Трубадура были большие сомнения. Чувство юмора у прокурора было – дай бог каждому, вряд ли он стал бы заниматься такой откровенной «кислятиной».

Трубадур обожал, когда прокурор объявлялся в их доме – шумный, веселый, всегда с подарками… Только раз за все время он видел его опечаленным, можно сказать, угрюмым. Причем настолько, что за менее дружеским столом, если не на поминки собрались, такое настроение сочли бы невежливым, а то и оскорбительным. На поминках, кстати, тоже могла бы потасовка выйти – не любят родственники усопших, когда кто-либо из посторонних скорбит по утрате больше их самих, вопросы разные в голову лезут. Понятное дело, чаще такие истории случаются с секретаршами, ассистентками, аспирантками… С прокурорскими работниками – крайне редко.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.