Нет

Попов Виктор Николаевич

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Нет (Попов Виктор)

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Чан Тхай Тонг

Рассказывают, что где-то в начале XIII в. юный император Вьетнама Чан Тхай Тонг решил уйти в горный монастырь. Он думал найти там Будду и обрести вслед за ним просветление. Источники расходятся во мнении, что привело императора к такому решению.

Одни, верно самые благочестивые, говорят о его чрезмерном увлечении Праджня-парамита хридая сутрой, с которой он, якобы, не расставался ни на минуту, так что если когда и не читал ее, так уж обязательно держал в руках свиток.

Другие, более земные и практичные, упоминают кровавый мятеж, поднятый старшим братом императора, казнь всех участников бунта, прощение брата, итоговое раскаяние правителя и его вдруг возникшее нежелание править дальше, раз уж, мол, должность эта сопряжена с такими моральными издержками. И, наконец, третьи, так и вовсе по простоте душевной, сводят все к старшей жене Чан Тхай Тонга, которая оказалась неспособна ни в постели, ни где-то там еще удовлетворить своего господина и тем отвлечь его от невеселых и странных для его возраста мыслей о бренности сущего и всеобщем страдании…

Так или иначе, но уговоры родных и прошения подданных император оставил без ответа. Не оставалось никаких надежд. Но в тот самый день, в который император обещал покинуть мирскую жизнь, во дворец явился настоятель монастыря на горе Тхуйшон. Того самого, куда хотел направиться император. Старик остановился внизу парадной лестницы и дождался правителя. Он оставил без внимания его приветствие и почтительные поклоны придворных и, дождавшись тишины, что-то сказал императору, но так, что слова эти слышал только он. Затем монах ушел и больше никогда не появлялся во дворце. В описании дальнейших событий все источники удивительным образом сходятся: Чан Тхай Тонг застыл на месте и не сходил с него три дня, по истечении которых прекратил медитацию и объявил, что остается на троне. О том, что сказал ему тогда настоятель, он, вплоть до последнего часа, никому никогда не рассказывал. И только будучи на смертном ложе, Чан Тхай Тонг, указав стершимся от времени свитком в сторону горы Тхуйшон, произнес тихо, не настаивая:

– В горах нет Будды. Будда – это твое собственное сердце, и вне его никакого другого Будды нет…

Говорят (здесь источники опять расходятся), что посмертную улыбку императора придворный скульптор – вопреки обычаю, но повинуясь неведомому порыву – воспроизводил потом в ликах бесчисленных золотых и каменных Будд во всех монастырях и храмах страны…

Листая старую потертую Библию, напечатанную в Синодальной типографии в предвоенном 1913 году, я вдруг вспомнил эту историю и подумал о том, что Будды нет и в книгах. Нет даже в этой. Самой великой. Книге книг. Что уж говорить о прочих, большинство из которых не более чем чтиво, убивающее время. Ведь любая книга, о чем бы и как в ней ни говорилось, всегда, в конечном итоге, отражение сердца читателя – каждый увидит в ней свое. Каждая строчка если даже и вызывает схожие мысли, переживается всегда по-разному. И спустя годы от книги остается только совокупность переживаний по ее поводу, более или менее значимых, в зависимости от статуса читателя, но никак не от нее самой. Но исчезая, книга превращается в сердце читателя. И потому, не мы читаем книги, а они читают наше сердце, нашу душу. Это обратная перспектива чтения. Не мы смотрим в книги, а книги – на нас. От хорошей книги не скроешься. Она прочитает человека до дна. Она расскажет о нем все. Даже то, в чем он стеснялся признаться или о чём совсем не догадывался. И быть может какая-то из них (чаще всего она бывает одна за всю жизнь, если вообще бывает) откроет Будду в сердце читающего, и его улыбка, как и улыбка императора Чан Тхай Тонга, останется на земле в просветленном лике или просто в добром слове, сказанном однажды в минуту слез и печали…

Но вслед за предыдущим, ласково-сопливым размышлением пришло и другое: книга неизбежно является или попыткой повторения реальности, или вымыслом, легендой, ничем не обоснованной. И реальность всегда со всей ее, неизбежно крошечной, правдой ничего не стоит в сравнении с великой ложью вымысла. Ведь для легенды неважны причины и следствия – она, как принятая с безусловным доверием данность, отбрасывает «почему» и «зачем» и оставляет лишь «что» и «кто», какими бы странными и неправдоподобными в совокупности своей они ни казались. А все от того, что легенда – как, верно, и неизвестный автор ее – мудро понимает: Будда останется Буддой, храм останется храмом, а книга, какой бы прекрасной она ни была, всегда будет во-вторых, а не во-первых, будет вопросом, а не ответом, будет словом, а не истиной. Ведь книга, в конечном итоге, не храм и не Будда, она даже не ступень к ним. Книга – всего лишь повод; история, легенда ли – всего лишь повод, блеск глаз вдруг возникший, побуждение к первому шагу, к руке, направленной в сторону горы, где нет Будды.

Нет

Владимир Семенович Будайкин, прапорщик внутренних войск в отставке, а ныне действующий сотрудник ЧОПа, проснулся однажды утром с устойчивым осознанием того, что П. нет. Мысль эта, пока Владимир Семенович по привычке рассматривал трещины на потолке жилого вагончика и слушал привычный лай кобеля Вени, укреплялась в нем все более, не имея, впрочем, на тот момент никаких доказательств. При этом поначалу она не вызывала в нем никакого беспокойства, приступа паники и даже – с некоторых пор обычного для утра – нервического покалывания в левой подмышке. Нет. Мысль эта была данностью, объективностью в каком-то смысле даже успокаивающей и благотворной. Владимир Семенович словно водочки выпил. И закусил. Не плотно. А так. Сколько нужно. И выпил, и закусил.

Повернувшись на левый бок, Владимир Семенович обнаружил, что П. нет и в этом положении. Не оказалось его и на правом боку, и на животе. Отчаявшись найти П. в положении лежа, Будайкин сел, сразу попав глазами в мутное оконце, прищурился, уловил знакомые очертания двора, не убираемую полгода кучу песка и фигуру напарника на шлагбауме, и совсем уже было успокоился, но дрянная мысль об отсутствии того, кого не быть ну никак не может, опять влезла в голову, и Владимир Семенович решил встать. В этом положении, подумал он, П. наверняка появится, не может не появиться. Но его ждало разочарование – как и в случае с предыдущими положениями тела, стоя ничего не изменилось: П. не было. Хоть ты тресни. Совсем не было. Но странно, беспокойство вызывала сама мысль, тогда как общее состояние было на удивление великолепным. Владимир Семенович словно с десяток лет скинул: ничего нигде не кололо и не зудело, и даже косточки не хрустнуло, когда он садился и вставал. Но мысль, мысль перебивала все, и эти, так сказать, физиологические радости в другой, очень редкий теперь, раз ставшие бы основой удачного дня, сегодня отошли на второй план. Владимир Семенович со свойственной ему логичностью, не раз и не два отмеченной начальством, понял, что П. надо найти во что бы то ни стало, иначе день этот, как, впрочем, и последующие, исчезнет, зависнет, не состоится, и он, всегдашний первый номер смены, будет главный тому виновник.

Эта своего рода крепкоорешковая необходимость спасения мира подвигла Будайкина к движению. Он, не надевая ботинок, в одних носках сделал несколько шагов вперед-назад по узкому, ограниченному койками пространству, и что-то вроде шевельнулось в нем, где-то в районе печени, но сразу погасло. П. не было на ходу так же, как и в покое. Вслед за этим возникла и окрепла еще одна мысль, еще более страшная, чем первая: П. вообще никогда не было. Он даже, как бы так сказать, и не предполагался. И что в этом смысле он никуда и не исчезал. Этого умозаключения Владимир Семенович выдержать просто так не мог и спешно умылся у древнего, еще застойного, как и сам вагончик, рукомойника, но вода, охладив и очистив лицо, не изменила мысли под ним. Она, представляя теперь уже соединение настоящего и прошлого (нет и не было), завладела, помимо головы, и сердцем, тесня дыхание, вызывая сладкую, прямо-таки похмельную тошноту, такую настойчивую, что Будайкин поспешил открыть дверь и глотнуть октябрьского, уже с морозными иголками воздуха. Он сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, что помогло избавиться от тошноты, но не от мысли. П. нет и не было, неважно тошнило ли Будайкина от этой мысли или нет.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.