Девичий паровозик

Жадько Григорий Григорьевич

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Девичий паровозик (Жадько Григорий)

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Сентябрьское утро

У деревянной пристани не было почти никого. Повисла, соединяя тучи с землей, редкая ткань моросящего дождя. В начале сентября бывает свежо, тем более – утром. При ясной погоде, когда ночное небо покрывается россыпью звезд и дышит глубиной, таинственностью неоткрытых миров – тепло земли полученное от коротких дневных солнечных часов улетучивается. Становится так холодно, что, кажется, река замирает в оцепенении, бережет его остатки, стекленеет, боясь пошевелиться. Но в этот раз небо заволокло с вечера.

Мы стояли у поломанной, наполовину сгнившей изгороди. Ограда сохранилась только местами. Местные пацаны любили использовать ее на дрова. Она горела весело ярко, не то, что влажный речной валежник, который только дымил, щелкал и даже подсвистывал, когда разгоряченная струя пара вырывалась откуда-то изнутри. Запушенный мокрый сад уныло старчески вздыхал, что-то говорил нам о своей обездоленной судьбе. Всюду лезли влажные листья, срывались крупные капли и попадали за шиворот, но было хорошо.

Мне казалось, что я не так сильно любил жизнь и доверял людям как она, но я больше прожил. У нас были разные ценности и разные идеалы. Все это не мешало нам быть вместе. Часто мы говорили о пустяках, думая каждый о своем и это обоим нравилось, – мы не стесняли друг друга.

Не знаю, любил ли я ее?

Слово это изначально призванное выражать высшие чувства двух людей на сегодня настолько избитое и затертое, наверное, здесь совсем не подходит. Иногда мне казалось, что если судьба разведет нас, я полюблю ее в воспоминаниях. Буду страдать мучиться, воскрешать в памяти ее голос, цветы которые дарил ей, этот сырой сад печальные оклики гудков и многое из того, что нельзя передать словами, потому как нет такого языка, который смог бы передать чувства двух людей, безмолвно стоящих и ни говорящих друг другу, ни слова

Старик, очевидно рыбак, с бидоном в руках, проходил мимо. По его выражению лица, глаз, я понял, что он завидует нам, что ему в эти секунды, его прежняя радость – улов, никчемная фальшивая плата старости.

Он прошел так тихо, внизу под обрывом, как будто шел на носочках. Может, так оно и было, но в эти минуты я не удивлялся этому. Старик прожил на этом свете раза в три больше чем мы. Ему было о чем вспомнить. Конечно, у него тоже была девушка. Какая она была? Неважно. Важно то, что ничего он вернуть ни в силах: ни одного дня, ни одного часа, ни одной секунды. Возможно, он бы отдал остаток своей жизни за то, что бы постоять вот так одну минуту в сыром мокром саду со своей девушкой. Постоять молча, ни о чем, не говоря, только слушать, как бьется ее сердце под тонкой твоей рубашкой, видеть, как плавится страх боль нежность в ее зрачках, когда губы ваши трепетно касаются друг друга, дрожат и боятся слиться, так как пропадет очарование.

Я не знаю, любила ли она меня. Я не спрашивал ее об этом, скорей всего нас это в тот момент меньше всего интересовало. Это было странно, не правда ли!? Очень странно. Старик идущий на носочках, и мокрый сад, и это время, которое мы не чувствовали, потому, как его не было, не было совсем. Мы были только вдвоем и все остальное, весь мир, был создан для нас, охранял нашу тишину, наши чувства нас самих.

Река постоянно плескала волной, ворочала бурую гальку. Она казалась бурой только с обрыва. Подойдя чуть ближе можно было рассмотреть белые, голубые и даже красные скользкие окатыши. Река несла их издалека из предгорьев алтайских гор. Бия и Катунь – эти две неразлучные сестры – столетиями и тысячелетиями терпеливо и усердно круглили их бока, стачивали острые углы и придавали совершенную форму попавшим в их лоно осколкам некогда вздымавшихся к небу скал. Слившись в полноводную спокойную Обь, они безвозмездно дарили ей свои творения, и та уже не торопясь, несла их в своих водах, перекатывала по дну и обильно рассыпала по берегам, отмелям, островам перемежая с чистым бело-желтым песком. Сильная волна на средине под обрывом стихала и чуть видно покачивала пришвартованные лодки. Бледные унылые тона осени в волшебной полутьме позднего утра давили своей неповторимой тишиной, голубоватым рассеянным светом, острыми запахами рыбы, конопли и машинного масла.

В эти дорогие для меня воспоминания – возможно тогда, или позже – вплелась печальная нить. Глядя на старика, я подумал: «Верно, так будет и со мной, потому, что так должно быть. Когда-нибудь и я вот так, или чуть иначе пройду, пройду мимо зеркала своих воспоминаний. И мое дряхлое сердце захолонет от боли и жалости к себе. Я без сил опущусь на землю и не заплачу, нет, потому, что мужчины не плачут, но от этого будет еще горше, еще больней.

Чуть поодаль от нас в сломанной беседке без перил трудился у мольберта пожилой художник. Черная дощатая крыша беседки, взявшаяся по краям зеленым мхом, только частично давала ему приют. Мутный бисер стекающих капель струился с обеих сторон мольберта и, тем не менее, его творение было вне их досягаемости. Мы не стали подходить к нему. Может, на этом холсте художник изобразил нас.

Утро кончалось. Поднимался легкий ветерок. Старый сад стряхивал на нас свою мокрую одежду.

Один час, тот сырой сад и та девушка, которую я наверно не очень любил. Это, верно, зовется просто – счастье. Счастье! Остановив время тогда в сыром мокром саду, мы были не силах остановить его совсем.

«Хотите, я расскажу вам о счастье, о времени и даже о старости. Да-да! Обо всем сразу, в нескольких строчках!» С этого стоило начать, но я этим завершаю.

Жадько Г. Г. НСО. г. Чулым. 1981г.

Шлюха-душа

Глупая жизнь?

Это даже не жизнь, ожидание. Дольше живешь, быстрей череда. Дней, будней, промозглых ночей, несбывшихся встреч, разлук в голове, обрубков желаний, несбывшихся «мечт».

Поезда полустанок февраль зеленый горит, все летят, я одна холодом веет, пахнет тамбуром, сажей углем, хочется красный зажечь, не люблю ваш февраль. Полушубок овчина и шаль. Косы тугие. Не модно, да знаю, отстань. Глупо все, безнадежное дело. Снег на ресницах, бровях на плечах сесть уехать в тепло. Что там ждет? Нет! Если сяду то все. Ледяные сугробы манят, дождусь, не придет, утром в поле пойду снег не глубокий местами земля цепочка огней. Станция, шум, рассвет, осиплые паровозов гудки. Уснуть. Замерзнуть легко. Земля растает, кружком. Нет, не дождетесь, будет ворох сирени и май справедливости ради. Будет сильно любить, носить на руках. Победить! Кто стоит победит, кто упал не поднять. Кто же смог устоять? Это кто там герой? Это я там стою. Верю, себе. Просто нужно зажавшись безмолвно еще постоять.

– Ну, здравствуй!

– Привет.

– Ждала?

– Уже нет.

– Посмотри еще раз. Это я! Спускайся, пойдем.

– Хорошо! Помоги не бросай.

– Так лучше?

– Да! Это же просто февраль.

Ноги в сугробы. Две цепочки глубоких следов. Полустанок. Железнодорожный тупик.

– Не спеши уже скоро..Отпустить? Не мечтай. Просто долго ждала. Сколько? Зачем. Тебе ни к чему. Просто поверь. Порог. Эта дверь, этот ключ Забирай все твое и совсем не шучу ну немножко остыло, сейчас.. Дрова на дворе посиди, принесу. Обещаю, будет тепло. Закурить? Что ж кури. Потерплю.

– Извини.

– У тебя снег на пальто.

– Хорошо я выйду, стряхну.

– Лучше здесь и сейчас, а то ты уйдешь мне не трудно убрать. Просто метет?

– Ты же знаешь февраль.

– В печке остались угли, я сейчас разожгу.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.