Утраченное чудо

Половинкина Яна

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Утраченное чудо (Половинкина Яна)

Часть 1

Маленькое чудовище

Мелкие, как морось, капли брызнули с острия медицинской иглы. Доктор вообще не был уверен, стоит ли тратить драгоценную глюкозу. Он прекрасно помнил: первым, что бросилось ему в глаза, когда он зашел в кабинет, был ворох из простыней и свалявшегося пуха, из которого в разные стороны торчали, как лезвия, два отростка сахарно-белой плоти. Трудно было поверить в то, что это существо когда-то было человеком. Скорее всего, никогда им и не было.

Теперь же из-под простыней и наволочек, набитых ватой и тем же злополучным пухом, заменявших одеяло, высовывалась голова на тонкой длинной шее. Она возлегала на подушке и то и дело подрагивала. Казалось, будто голова парит над ней, покачиваясь на тоненьком стебельке.

Все то время, что доктор готовился к инъекции, создание наблюдало за ним по-детски рассеянным, неуверенным взглядом:

– Не-на-да…

Зрачки больших зеленых глаз сузились до предела, вероятно, от штукатурной белизны помещения. Было похоже на то, что существо вспоминает слова на иностранном языке.

– Не надо?! – переспросил доктор. – Но, если я не сделаю тебе укол, ты умрешь!

– А что такое умрешь? – уже уверенней спросило существо.

– Ну, ты не будешь ничего ни видеть, ни слышать, ни чувствовать, даже дышать не будешь. Тебя зароют в землю, а под землей тебя будут есть черви.

После этого доктор склонился над пациентом и, откинув простынь, вытащил на свет тонкую бледную детскую руку и сделал укол. Маленькая головка слегка приподнялась, но тут же рухнула на подушку. На лице существа отразилось недоумение, а потом оно снова стало спокойным.

– Вот и все, – тихо сказал доктор, – это ведь не так больно. А ведь ты, мальчик, даже дышать не мог, когда ты к нам попал.

* * *

А дышать и, правда, до сих пор было больно, словно в груди раздувался какой-то шар, мешающий сделать легкий спокойный вдох.

Я, наверное, очень обленился, – подумал малыш, – за то время, что лежу здесь. Говорю себе: надо встать, надо встать, и не могу. Иногда даже просыпаться не хочется…

Голода нет… Странно… Я ведь очень давно ничего не ел. Только во рту какой-то металлический привкус. Ах да! Мне же вчера засунули зачем-то в рот холодную металлическую трубку. Вдруг – ни с того, ни сего… Я, кажется, все еще чувствую ее у себя в горле.

Все еще день и день… Как долго он длится. И какое непонятное небо. Здесь жарко, воздух спертый, а небо такое низкое, прохладно-белое, мутное. Как молоко…

* * *

– Лёля! Вы опять забыли своего Бальзака в палате у… Да! И не говорите в какой! Это врачебная тайна…

Из двери в середине коридора высунулось смуглое ухмыляющееся женское лицо:

– Да, – сказала Лёля, – конечно, врачебная тайна, которую знает весь город, и знаете, как там за глаза называют нашу больницу?!

– Молчать! – рявкнул доктор и быстро пошел в конец коридора.

– Как Вас называют в городе, я вообще молчу! – обиженно крикнула напоследок медсестра и скрылась.

«Никакой субординации!» – возмутился про себя доктор и закрылся в своем кабинете.

«Когда мальчика только привезли, – размышлял доктор, – никто даже не знал, за что сначала браться: пневмония, крайняя степень истощения, к тому же опухшее горло было почти закрыто. Сейчас все это, хоть и не до конца, но все-таки удалось преодолеть. Вопрос о жизни и смерти уже не стоит. Но вот как скрыть его существование?..»

Пару недель назад, еще до того, как существо пришло в себя, у него началась линька, наподобие той, которая бывает у птенцов, когда они прежде, чем обрасти настоящими перьями, сбрасывают младенческий пух.

Этот пух, мерцающий в темноте, светлый и мягкий, отливающий перламутром, устилал весь пол вокруг больничной койки. Медсестры растаскивали его потихоньку и носили по кабинетам, показывая друг другу переливающиеся на свету пучки. А потом они стали прикалывать их булавками к верхней одежде. И так ходили по улицам.

Говорят, чтобы удовлетворить любопытство и зависть в городе стали продавать дешевые поделки, похожие на пышные довоенные боа.

Просто загляденье! Жаль, что они не увидят того, что ежедневно теперь видел доктор и его десяток его подчиненных.

Теперь, когда почти весь пух у птенца выпал, его тело болезненное, беспомощное выглядело неприглядно.

Бледная тонкая кожа покрывала нечто, напоминающее крылышки молодых цыплят, обтягивая легкие кости, которые, вероятно были полыми, как у птиц… Не понимая, что происходит, медсестры в страхе оказаться рядом с живым чудовищем, перестали шастать в заповедную палату. И заходили туда не иначе, как по приказу доктора – кормить пациента.

Бывало, доктор подсматривал украдкой, как какая-нибудь из медсестер, стараясь не смотреть на белесые отростки, торчавшие из-под вороха ткани, и ни в коем случае не касаться их, вливает микстуру в маленький человеческий рот…

Как-то раз, встретив старшую медсестру у двери палаты с непонятным обитателем, доктор, даваясь от смеха, сказал:

– Вы знаете, что у него крылья – это просто верхние конечности! Как у нас руки…

Медсестра лишь оторопело кивнула и ничего не ответила.

Впрочем, сама палата, жила своей, совсем иной, таинственной жизнью. С тех пор, как туда поселили того, кого доктор сначала называл «мое маленькое чудовище», а потом «Homo Levitius», а потом и вовсе Левитиус, она все больше и больше превращалась из оштукатуренной могильной коробки в довольно странный детский мирок.

Сначала там не было ничего кроме анатомического скелета, давным-давно привезенного доктором с практики и засыхающего без полива фикуса. Но после того, как туда внесли койку вместе с неведомым доселе существом, это место стало преображаться. Стены, в которых боролась странная жизнь, скинули десятилетний слой пыли и стали похожи на белый бархат. Медсестры, ночами дежурившие у кровати, читали толстые романы, и, забывая, оставляли их у койки мальчика. Потом, когда крылатому существу стало лучше, сюда принесли шкаф и тумбочки, захламлявшие другие палаты. В итоге сюда стали приносить вещи, забытые больными: такие, как например, расколотая шахматная доска или скрипка без струн. Какая-то пожилая дама, в течение последнего месяца сидевшая на вахте, принесла четыре кубика и разноцветную детскую пирамидку из трех цветных колец.

Даже сам доктор, время от времени появляющийся и исчезающий, приносящий с собой запах йода, сам того не зная, давно стал обитателем этого мира.

* * *

В тот вечер стол в кабинете врача был завален старыми книгами, архивными листами и тяжелыми папками с историями болезни. Освещаемый свечами, он был похож на театральную сцену, где неземной свет, словно тая, ложится на декорации, а в его лучах поблескивает парящая пыль.

Электричества здесь не было, как не было его и во всем городе. Поэтому любые приборы были бесполезны и беспомощны. Они потеряли свою ценность и бесцеремонно растаскивались по дворам и свалкам.

После восьми вечера редко где в городе можно было увидеть окно, наполненное золотым светом свечей: слишком уж горожане боялись ночных рейдов полиции. Обладатели такого сокровища обычно плотно задергивали занавески, оберегая свой бесценный дар. С тех пор, как ради спасения новорожденной страны на улицы древнего города вошли танки, с самого заката до самого рассвета город вечерами тонул в темноте. В коридорах больницы в темное время суток тоже воцарялась кромешная тьма…

Доктор не любил сумерки. Сидя за столом, едва ли он мог различить что-то вокруг себя, кроме своих бумаг. Он хотел что-то поискать на полке, но замер. Ему показалось, что вырезанная на дубовой ручке львиная головка посмотрела на него исподлобья. В углу что-то шевельнулось, словно где-то внизу свил себе гнездо Василиск…Встрепенувшись, доктор вернулся к истории болезни своего странного пациента.

Алфавит

Похожие книги

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.