У памяти свои законы

Евдокимов Николай Семенович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
У памяти свои законы (Евдокимов Николай)

Поляков

Мне уже нужно было ехать на работу, а он не звонил.

— И не позвонит, — сказала Лена.

Она причесывалась у зеркала, запрокинув голову. Волосы ее потрескивали, пахли морской водой. Там, в зеркале, я видел ее лицо. Даже после сна оно было молодым, без морщин, и красивым. Таким же, как и пятнадцать лет назад, когда мы поженились.

— Не позвонит, — повторила она, — вот увидишь.

— Не каркай!

Она вздрогнула.

— Ты обещал на меня не кричать…

— Извини, — сказал я.

Она положила гребенку, подкрасила губы и, глядя на меня в зеркало, спросила:

— Неужели тебе приятно, когда тебя боятся?

— Директора должны бояться.

— Не думаю. Это унизительно.

Я начал злиться: и без нее достаточно наслушался нравоучений. Еще недавно мне было тесно от друзей и доброжелателей, а теперь… стоило задуть ветру, и вот… опереться почти не на кого.

— Не пой с чужого голоса, — сказал я.

— У меня слуха нет. Я просто не могу петь с чужого голоса.

— Хватит, на работу опоздаешь. И Варваре пора в детский сад.

Из кухни кричала Варя, радостно сообщая, что она доела всю кашу.

Я не стал их провожать. Но когда хлопнула за ними дверь, все же подошел к окну. Варя протопала красными сапожками по ночной луже, обрызгала Лену. Лена не рассердилась, взяла ее за руку. У ворот они обернулись.

— Папа, помаши из того окошка, — крикнула Варя.

Я прошел в столовую, стал ждать, когда они обойдут дом.

В простенке между окнами на кнопке криво болталась злополучная статья из областной газеты. Кусочек бумаги, полный яда и лжи. Я сам вырезал ее, сам прикрепил тут, на видном месте. Честное слово, ничего более несправедливого я не читал никогда. Фрезеровщик Пашка Цыганков и еще три таких же демагога, как он собрали всевозможные сплетни обо мне. Дескать, я груб, дескать, мало доверяю людям, плохо знаю их настроения, пренебрегаю мнением коллектива и за все берусь сам. Дескать, я чинуша. Так и написано. А ныне, мол, особенно недопустимы высокомерие, бюрократизм, чванство, голое администрирование. Одним словом, повезло: десять заводов в нашем городе, а Пашка Цыганков завелся именно у меня. Удивительно: его ведь считали моим любимчиком. Отблагодарил любимчик за все. Сполна.

Из-за угла дома показались Лена и Варя. Я увидел их и почти одновременно услышал, как в спальне зазвонил телефон. Я никогда не бегал к телефону, но сейчас побежал. И, пока бежал, не без злорадства подумал, что со стороны я, наверно, смешон, что обстоятельства меняют людей. Я ударился коленкой о стул, дохромал до телефона и, растирая ногу, поднял трубку.

Это звонил он, Шамаев.

— Жив? — спросил он.

— А что мне сделается? — Я бодро хохотнул.

— Настроение?

— Боевое!

Я услышал Варин голос: она звала меня, стоя под окном столовой.

— Извини, вчера позвонить не мог: был на даче.

— Пустяки, — проговорил я, вспомнив, как весь день и всю ночь ждал этого звонка.

— Думал, отдохну, а тут дождь зарядил. У вас какая погода?

Варя звала меня. Голос у нее был обиженный, плаксивый.

— Жара, — сказал я.

— А у нас дожди. Между прочим, розы, которые мы с тобой сажали, зацвели. Сказка!

— Да ну? — удивился я. Я хотел удивиться радостно, но удивился кисло, фальшиво, чувствуя, что сейчас потеряю самообладание и наговорю в трубку грубостей: что за дурацкая манера тянуть из человека жилы. Да черт с ними, с розами, пусть хоть и вовсе зачахнут там от дождей.

Варя звала меня. Я знал, она сейчас заплачет: ведь я никогда не обманывал ее.

— Подожди, пожалуйста, — сказал я в трубку. — Чайник выключу.

Я положил на стол трубку, пошел в столовую. Варя стояла под окном, кричала:

— Папа!

— Здесь я. Иди, опоздаешь.

Она успокоилась, махнула мне и побежала по улице.

— А Шамаев, между прочим, позвонил, — не без торжества крикнул я Лене и вернулся к телефону.

— Ну… слушаю… — сказал я, чувствуя, что звонок этот ничего утешительного мне не принесет. И оттого, что я понял это, мне сразу стало будто спокойнее: я мог теперь хоть целый час разговаривать о погоде и о розах. — Значит, зацвели все-таки?

— Угу.

— Как жена? — спросил я. — Дети?

— Прекрасно. Лене привет передай.

— Спасибо, — вежливо сказал я, — обязательно передам.

Нет, первый я его ни о чем не спрошу, пусть сам все скажет. И наконец он не выдержал:

— Теперь о деле, а то времени мало…

— Давай о деле, — проговорил я, подумав, что нервы у меня еще крепкие, еще очень крепкие у меня нервы.

— Видишь ли, дорогуша, порадовать я тебя не смогу. Начальство шибко сердится.

— Так, — сказал я. Мне нестерпимо захотелось курить, я прижал трубку плечом, зажег сигарету.

— Что молчишь?

— Закурил… Удивительно: меня в грязи искупали, и я же виноват. Эта статейка — клевета.

— Слово «клевета» забудь, — сказал он. — Есть мнение: статья своевременна и правильна.

— Все передернуто! Каждый факт поставлен с ног на голову…

— Рассказывай! — проговорил он, и я будто увидел, как пухлое его лицо скривилось в иронической гримасе. — Хочешь совет? Критика и самокритика что такое? Движущая сила. Вот и двигай вовсю эту силу. Тебя покритиковали? Теперь отсамокритикуйся.

— В чем?

— «В чем, в чем». В чем хочешь, будь гибче.

— Нет, — сказал я, — хитрить не в моей натуре.

— А зачем хитрить? Надо умно себя вести, маневрировать надо. Между прочим, учти, кто-то подсунул идейку сделать из тебя козла отпущения.

— Уже сделали, дальше некуда.

— Есть, — сказал он. — Например, с работы снять. Для назидания другим. Есть и такое мнение.

— Ну, знаешь ли, для этого нужны факты. Факты! А тут голая демагогия, художественный свист.

— Было бы мнение, а факты найдутся.

— Какие?!

— Хватит дурака валять, — сказал он, — не маленький. Иные времена, иные песни. Все серьезнее, чем кажется. Бездушие, чинушество, грубость, администрирование — это что? Тебе мало?

— Еще недавно я хорош был: даже портрет в «Огоньке» напечатали, а теперь…

— Ты еще вспомни, что сто лет назад было.

— Ясно, — сказал я. — Сегодня же прилечу. Встречай.

— Сиди, не ершись. Я тут пока сам пошурую. У тебя программа-минимум на данный отрезок времени — отсамокритиковаться. Помни: спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Завтра я в Москву лечу. Попробую добраться до Кирилла, с ним поговорить.

— С кем?

— С Кириллом!

— А… — У меня даже сердце екнуло от радости, я совсем позабыл о Кирилле. Мы учились с ним в институте. И кто бы мог тогда предположить, что тихий этот парень вознесется так высоко. Я потому и забыл о нем, что он был так высоко.

— А это удобно? — спросил я. — Я ж его лет десять не видел, забыл он, наверно.

— Такие люди ничего не забывают. Как-никак он в твоем костюме на свидания ходил к своей Наденьке. Я напомню…

Это правда, Кирилл действительно ходил на свидания к своей будущей жене в моем новом костюме. Впрочем, это воспоминание не обрадовало меня: я считал себя правым и правды хотел добиваться честно, а не требовать возвращения долгов.

— Нет, — сказал я, — ты ничего не будешь ему напоминать. Это низко.

— Ладно, не твое дело. Прощай. Жди. Сиди тихо и жди. Пока.

Я положил трубку, вытер вспотевшую ладонь о колено и пошел на кухню. На столе стояла тарелка с картошкой и сосисками. Сосиски были уже холодными, они сморщились, словно постарели тут, ожидая меня. Есть я их не стал, сварил кофе и закурил. Итак, Шамаев ничего не смог сделать, а в том, что он старался изо всех сил, я не сомневался. Он не маленькая фигура в области, но, видимо, и для него наступили невеселые времена, если он теряет влияние. Я не обольщался, я знал, он не столько старается для меня — все же мы старые друзья, — сколько заботится о самом себе: ведь и ему надо на кого-то опереться.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.