Наше послевоенное

Криминская Зоя

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Наше послевоенное (Криминская Зоя)

Наше послевоенное

Криминская З.К.

Эта книга - рассказ о моем послевоенном детстве, похожем на детство миллионов детей, родившихся в конце сороковых, в начале пятидесятых годов. Для современного молодого поколения середина прошлого века доисторический период: у нас не было компьютеров и DVD плееров, мы не смотрели мультиков по телевизору, да и телевизоров не было. Не было не только памперсов, но и колготок, а собственная ванна и телефон (простой, не сотовый) имелись только в привилегированных семьях. Но технический прогресс не изменил души ребенка, и то, что казалось обидно тогда, обидно и сейчас, и если мы радовались стакану газировки, то сейчас дети радуются бутылочке кока-колы, и думается мне, что название напитка, вкупе со всем остальным, не важно.

В моем детстве необычна только география места жительства нашей семьи: от Владивостока до Батуми.

Но в нашей стране была принята единая программа обучения, и главное, единая система воспитания: нам предлагались в кумиры одни и те же герои, читались одни и те книжки, пелись одни и те же песни. Во двор с друзьями мы играли в одинаковые игры, войны велись всегда между белыми и красными, или между русскими и немцами. И как бы не разнилась жизнь взрослых, жизнь детей, во всяком случае, школьная жизнь, мало менялась с изменением географии. Вот об этой детской жизни, максимально достоверно, лишь слегка приукрашивая, я и попыталась рассказать.

Часть первая

От нуля до семи

Солдатская, Тбилиси, Батуми

В апреле сорок второго года мама моя выехала из осажденного Ленинграда по единственной дороге через Ладожское озеро: дороге жизни, как она называлась. Мама успела до летнего наступления немцев, захвативших Северный Кавказ, добраться до родного города Батуми. И уже в сентябре продолжила учебу, начатую в сороком году в Ленинграде, в Тбилисском медицинском интституе. После его окончанияв 1946 году маму, несмотря на то, что она была замужем, отправили по распределению (тогда это было строго - попробуй, откажись) на Северный Кавказ в станицу Солдатская, в Кабардино-Балкарии. Папа остался в Тбилиси доучиваться в политехническом институте. В институт он поступил уже после войны, которую провел в окопах на Дальнем Востоке. В боевых операциях не участвовал, возможно, из-за того, что он был сыном врага народа - деда расстреляли в 1937 году.

В 1946 г. в стране в очередной раз был голод.

Мама поехала в Солдатскую вместе с мамой (бабушкой) и они поселились на квартире в частном доме. Жили они на мамину зарплату, т. е. на то, что можно было купить, а что можно купить в голодающей деревне? Так что меня заморили голодом еще до рождения.

Если верить метрике, я родилась 26 марта 1947 года в весе 2 кг 700 г,( в метрике об этом не сказано) не доставив маме особенных хлопот. Родилась я возле печки, которую топили кизяком, в антисанитарных условиях, и мама боялась сепсиса. Сразу после родов голодной роженице принесли картофельные шаньги, которые мама тут же съела и всю жизнь вспоминала, какие они были вкусные.

До 4-х месяцев я орала день и ночь, была худая и сморщенная, как старичок и думали, что я не выживу. Потом оказалось, что я была голодная, (у мамы было достаточно молока, но очень жидкого, да и с чего там взяться жирности?) и когда меня стали прикармливать, я замолчала.

На мое рождение маме дали материи по карточкам на четыре пеленки, а памперсов тогда не было...

Родилась я, как все младенцы с серо-голубыми глазами, как у мамы и бабушки; как-то в четыре месяца мама поднесла меня к окну и увидела два карих глаза. Я походила на папу.

Няньчилась со мной бабушка, с 4-х месяцев сажала в подушки, (что сейчас строжайше запрещено) и давала играть пуговицами разноцветными, скрепленными ниткой. Погремушек у меня не было.

Для моего мытья носили воду с речки, речка была внизу, дом на горке.

Один раз бабушка пошла на базар, когда проходила мимо веревки с бельем, ей на голову упал мой подгузник, с которым она благополучно и ходила целый день, пока хозяйка не обратила внимания и не спросила:

-Людмила Виссарионовна, а что такое у Вас на голове?

Бабушка была очень сконфужена.

Ходить я научилась в 11 месяцев.

Едва начав ходить, я совершила форменное злодейство. Подобралась к корзинке с вылупившимися цыплятами и задушила 2 цыплят, крепко сжав их в ручках.

Была я неласковым ребенком, не позволяла лишний раз себя поцеловать, в неполные два года при виде больших мальчишек показывала кулак, шептала: " Вот как дам, вот как дам", и пятилась назад.

Пуговицы у меня были биговочки, еда - маняма, кукла - потяпа.

Когда я уставала, то приседала и говорила: " ножки болят, ножки болят", пока меня не брали на руки.

До 2-х лет упорно писала в штаны.

Отойду в уголок, затаюсь, а потом начинаю топать ножками и кричать: - Ой, Ой, Ой...

Измученные моим упрямством мама и бабушка решились на крайние меры и натыкали меня носом в мокрые трусики, что оказало волшебное действие, - я прекратила писать в штаны раз и навсегда.

Ничего этого я не помню.

В 1949 году меня перевезли в Батуми. К Батуми относятся мои первые личные воспоминания в виде несвязанные между собой картинок. Я вижу большой розовый куст, усыпанный мелкими розами, озеро и лошадку, которая катает детей в тележке с колесами, но мне мама не позволяет прокатиться, я еще мала для этого.

Воспитательница в детском саду обнимает других детей, а мной, такой замечательной пренебрегает. Обида. При фотографировании меня поставили не рядом с моей воспитательницей, а рядом с чужой. Опять обида. На групповой фотографии мрачнее тучи.

Я наотрез отказывалась садиться на чужие горшки в детском саду, и мама носила свой - глиняный и очень тяжелый. Каждое утро туда, каждый вечер обратно, пока мама его не уронила и не разбила. Этого всего я не помню. Но помню свое отвращение к чужому (общему горшку), на который мне предлагают сесть, и в котором что-то плохо пахнет.

На столе лежит продолговатая красная штуковина, похожая на морковку, но пустая внутри. Щупаю пальцем и пробую осторожно. Надкусываю. Дальше не помню. Зато долго помнит мама- это был перец и орала я как резаная.

Всплывает в памяти как мираж, большой город и жара. Солнце прямо обжигает, идти далеко и все в гору по мощеной булыжником мостовой, по узеньким тротуарам рядом с высокими старыми домами. Я капризничаю, не успеваю за взрослыми; мама и еще кто-то, кто с ней идет, сердятся, тащат меня на руках. Потом мне долго снятся сны, что я живу в большом старом запутанном городе. Много лет спустя, я узнаю, что мама с папой несколько месяцев жили в Тбилиси у бабушки Сусанны Рубеновны, пытаясь там наладить свою жизнь и мои сны - реальность. Было мне меньше 4-х лет.

Помню какой-то заросший травой двор, окруженный забором, и уставшую, недовольную мать, которая живет со мной в какой-то незнакомой комнате. И время тянется нескончаемо долго. Это я болела скарлатиной, а в те годы со скарлатиной обязательно госпитализировали.

Мужчина с сеткой, а в сетке большой мяч - это мне, но маме тревожится и я не очень рада. Ходим с мужчиной по пионерскому парку. Это папа приехал за нами и зовет маму и меня во Владивосток....

Однажды, во время крупного семейного скандала разозленный отец, бегая по улицам для спуска паров, увидел на стене объявление, призывавшее вербоваться в армию. Обещали все блага, квартиру в Батуми. Как только отец подписал бумаги, ему приказали в 24 часа выбыть во Владивосток. Мама тогда с ним не поехала, и папа позже, уже устроившись на новом месте, приехал за нами. Вот этот его приезд с подарками для меня я и помню.

Алфавит

Похожие книги

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.