Незаживающая рана

Быков Василь Владимирович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Незаживающая рана (Быков Василь)

Перевод осуществлен на сайте

Переводчик: Talita

Редактор: Anastar

Обложка: gloomy glory

Принять участие в работе Лиги переводчиков

http://lady.webnice.ru/forum/viewtopic.php?t=5151

Аннотация:

Отгремели сражения. Люди вернулись к мирной жизни. Но для многих война так и осталась незаживающей раной в сердце.

Незаживающая рана

Проходят года – исчезают руины,

Взлетает с полей воронье.

Но раны войны так же все кровоточат

На ноющем сердце моем.

Михась Василек.

Дует над просторами студеный осенний ветер, заметает под завалинки пожелтевшие листья, ворошит мокрый хворост в саду. Озорным сорванцом выскакивает из-за угла в тесный дворик, теребит соломенную кровлю сарая, словно дурачась, раздувает по Феклиной спине спутанную бахрому ее платка. От ветра и холода у старухи слезятся запавшие глаза, она то и дело выпрямляется и, приставив к чурбану гладкое топорище, вытирает щеки краем платка. Потом устало вздыхает и окидывает взглядом те дрова, что уже отсечены от жерделы.

Фекла очень устала, а нарубленного не хватит и на раз протопить печь.

Постояв с минуту и отдышавшись, она снова наступает ногой на жерделу и взмахивает зазубренными топором.

Над пустым картофельным огородом, над пастбищем и дорогой, что взбегает на холм, скрываясь в серой дали, медленно ползет осенний вечер. Куда-то спешат стремительные кудлатые тучи в небе, за домами в деревне тревожно блеет овца и важно гогочут гуси.

Фекла рубит, недолго отдыхает и постоянно посматривает на дорогу. Судя по всему, она кого-то ждет, и это ожидание болезненным отпечатком тоски и надежды светится в ее слезящихся глазах.

Наконец на холме появляется фигура велосипедиста, и Фекла по каким-то ей одной известным приметам узнает в нем колхозного почтальона. Велосипедист спускается по обочине дороги, потом внизу, под холмом, слезает с велосипеда, выводит его из колдобины и снова садится, локтем откинув на спину тяжелую сумку.

Чем он ближе, тем больше старуху охватывает нетерпение. Она кладет топор и выходит с неогороженного двора на грязную улицу. Руки ее нервно шарят по груди, без надобности ощупывают свитку, лицо сморщилось в мучительном выражении ожидания, а в глазах – нестерпимая тоска надежды. Вот почтальон свернул с дороги на улицу, и Фекла по грязи ковыляет навстречу, словно боясь, что он, не обратив внимания, проедет мимо.

Почтальон притормаживает, но не останавливается, и, подняв мрачное усталое лицо, грубо упрекает старуху:

– Ну что ты меня все стережешь? Нет ведь тебе ничего. Ничего нет! – кричит он ей в лицо и исчезает за углом.

Старуха точно каменеет на месте, долго еще смотрит вслед проезжающим, и в глазах ее – боль и удивление. Какое-то время она стоит, молча и неподвижно, оглушенная жестокостью человека. «Ничего нет», – шепчет пересохшими бледными губами и потихоньку вникает в смысл этих грубых слов. Разбитой тяжелой походкой она возвращается во двор к своему топору, но не поднимает его, а долго стоит над чурбаном и все смотрит в туманную даль. По ее обветренным коричневым щекам тихо катятся слезы.

Фекла долго еще смотрит на печальный холм, на грязную дорогу и словно наяву видит теплый июльский день, высокое ясное небо и густую рожь по обе стороны дороги. Это было в тот, уже далекий, памятный год, когда началась война. И тогда она тоже стояла здесь и с отчаянием в сердце смотрела на него, а ноги ее хотели бежать туда, за ним, за единственным сыном, ее Васей.

Он легко и упруго шагал прочь, по самые плечи закрытый несжатыми высокими хлебами, не обернулся, до тех пор пока не отошел далеко. А она, не отрывая от него взгляда, без умолку причитала, глаза застилали слезы и не давали насмотреться в последний раз на свою восемнадцатилетнюю надежду, на свое счастье, часть ее материнского сердца. Только там он повернулся к матери, к родному дому и селу, постоял так, помахал рукой, словно навек прощался со всем родным, своим детством, молодостью, и потом быстро исчез за холмом.

И исчез, видимо, навсегда…

Шестнадцать страшных, нестерпимых лет ежечасной болью отмерили свой счет в материнском сердце. Шестнадцать лет ожидания, надежд, неизбывной тревоги.

Иногда приходили письма в разных конвертах и с совершенно одинаковым содержанием: рядовой Сподак Василий Иванович в списках убитых и пропавших без вести не значится. Они смущали и обнадеживали, эти письма, но время шло, а надежды не сбывались. Соседи иногда говорили такое, против чего со всей материнской силой протестовало сердце. Фекла верила и ждала, днем и ночью. Эта вера поддерживала старуху в жизни, побуждала заботиться о себе, но год за годом проходили зря…

Тем временем медленно темнело, даль подернулась серой дымкой, в воздухе повисла надоедливая осенняя сырость. Пробудившись от задумчивости, старуха собрала заготовленные дрова и, коснувшись закрутки сеней, вошла в дом. Здесь было уже темно, чуть светилась в полумраке облупленная, закопченая печь, притулились в углу стол и две скамьи – вся домашняя обстановка. Светлыми квадратами синели два окошка, в одном не хватало стекла, и проем был просто заткнут. Старуха сложила дрова возле печи, прислушалась к знакомой тишине пустого дома и, не раздеваясь, опустилась на скамью. Так она еще долго сидела, думала все об одном и том же: где он, жив или нет?

Постепенно мрак совсем затянул комнату, только все еще белела у порога печь да серели окна. Фекла все сидела, не двигаясь, сложив на коленях руки и склонив в задумчивости голову.

На крыльце послышались чьи-то шаги. Она вздрогнула, и, как всегда на всякий стук, замерло сердце. «Он!» Не имея уже сил вскочить и броситься навстречу, она застыла в напряженном мучительном ожидании. Кто-то вошел в сени, зашкрябав рукой по стене, ища щеколду, и открыл дверь. «Неужели, неужели, неужели?» – в немом вопросе стучало сердце и молилось, чтобы было так. Но надежды старухи рухнули.

– Вы здесь, тетя? – раздался с порога знакомый голос соседской девушки Ульянки.

Сбитая с толку Фекла молчала, не в состоянии успокоить давнюю привычную боль.

– Что же это вы лампы не зажигаете? А я за спичками, если есть. У нас эти курильщики, будь они неладны, за день все потаскали. Не накупишься на них, дымокуров.

Фекла молча слушала и не слышала девичьего щебета, в голове ее плыли унылые давние мысли. Бессознательно старуха нащупала на припечке неполный коробок спичек и отдала соседке. Та все болтала о том да о сем, а потом, словно почувствовав, как далеко от ее разговора сердце Феклы, замолчала и, уже взявшись за ручку двери, вздохнула:

– Не мучьтесь вы уже. Что ж делать? Если где жив, то вернется. А если нет… Если нет, то пора уже забыть.

– Разве ж можно забыть? – мучительно откликнулась Фекла. – Если б хоть знала, что нет его, то легче было бы. А так… Он же как раз в завтрашний денек народился, перед покровами. На белый свет народился, а счастья, видимо, не суждено было узнать. Лежат, может, где одни косточки – знать бы хоть, в которой землице – в своей или – не дай бог – в немецкой.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.