Оскол

Александр Юм

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Оскол (Александр Юм)

ОСКОЛ

Диверсанты, парашютисты и патруль комендатуры

Разбудил меня сильный грохот. Почти разбудил. Боец, ввалившийся в каптерку, сбил тумбу с графином и что-то кричал, вдавливая сапогами битое стекло в мой сон. "Товарищ... гибель... позиция... фашист..." - слова будто падали в глубокий колодец с ватными стенами и вязли, перемешиваясь в кучу.

Зеленый силуэт, маячивший в дверном проеме, был похож на Петю Рузайкина, но вопил почему-то эренбурговским* голосом. Я, моргая, не сразу разобрался в этих чудесах и, наконец, отбросил цепкие руки сна.

- А что, стучаться и докладывать уже не надо?

Конопатый ярославец сделал несколько неуверенных шагов вперед.

- Красноармеец Рузайкин прибыл с донесением!

- Ну?

Петя, переминаясь, хрустел осколками.

- Нашу группу срочно на выезд - Агафоновских бомбой накрыло!

- Так, а мы причем? У них же задания со спецдопуском.

Рузайкин зачем-то снял пилотку.

- Некого больше. Начальство за дверью сперва орало, что накрыло Агафонова, потом орало, что не знает, кого вместо него послать, а потом зашел я. За кипятком. Ну и...

- И что с тобой сделать после этого?

Заглохший Эренбург освободился из радиоплена и рявкнул из репродуктора на стене: "Убить проклятого гада!" Рузайкин вздрогнул и, надевая пилотку, прогнусавил:

- Мне тоже собираться, товарищ старший лейтенант?

- Конечно! Впереди всех пойдешь.

Я будил патрульных. Ребята отбивались, продирая глаза, а вечно неулыбчивый ефрейтор Лиходей даже бросил в меня сапог. Однако ж потихоньку наладилось и дальше как-то удачно пошло: запыхавшийся казах Бейсенов - уцелевший сержант из агафоновской команды - сообщил, что нужно всего три человека и то ненадолго.

Во дворе нас дожидался чахоточный грузовик-полуторка. Поеживаясь и зевая, мы с Лиходеем и Петей устроились в кузове. Бейсенов, усевшись на правах старшего рядом с водителем, скомандовал, и машина тронулась, оставляя позади стрельчатую арку. Часовой у ворот поправил винтовку, а выскочивший за шлагбаум комиссар Теплов что-то прокричал вдогонку, тыча пальцем в браслет часов. Я махнул ему рукой: "не беспокойтесь, мол, задерживаться не будем".

"ЗиС" был старый, вызванный к жизни по крайней нужде, и я боялся, что на крутом ухабе его рассыплет, как отслужившую телегу. Но ничего. Остроносый водила рулил аккуратно и довольно быстро мы добрались на Звенигородскую улицу. Стуча движком, первенец автоиндустрии проскочил расклеванный снарядами поворот и заглох у плавбассейна.

Бейсенов, перед тем как скрыться в проходном дворе, показал на карте место встречи. Мы сверили часы и привычным патрулем двинулись вперед - маршрут Агафонова я в общих чертах представлял.

Гладко и спокойно занялось утро. Не отвлекали подозрительные граждане, которым вздумалось бродить по ночному городу, не матюгались усталые шофера с несвежими документами, не попадались фронтовики-трехдневнотпущенники.

Даже не прятались в подворотнях работницы фабрики "III-го Интернационала" - им, беднягам, после ночной смены на заводе переждать комендантский час не позволял директор, а ночных пропусков, понятно, не имелось.

* Эренбург И.
- советский писатель. Во время войны его радиовыступления завоевали популярность среди населения.

Солнце поднялось одним махом. Обычно светило настороженно выглядывало из-за туч, словно боясь напугаться чем-то страшным, и только спустя час-другой приступало к работе. А тут одним махом.

Город будто забыл ненадолго мраморный холод стен и выполз из сырого блокадного тумана. Безусловно, война никуда не исчезла и следы ее - россыпи осколочных шрамов на зданиях, бумажные кресты на окнах, крытые брезентом грузовики, всё идущие на юг - никуда, по сути, не делись. Но как-то отошли они на задний план, уступив место майскому ветру с запахом сирени. Воздух освободился от гари, копоти и того особенного зловония, что приходило с нечастыми минувшей зимой оттепелями.

Преобразившись и очистившись, Город стал другим, вовсе не похожим на прежнего себя, замерзающего и умирающего под свист февральской вьюги. Он зазеленел огородами, зазвенел редким детским смехом и, зацветая летними дамскими платьями, все более походил на выздоравливающего доходягу, который, глуповато улыбаясь, щурится на солнце.

Я уж было начал радоваться наступившей благодати, как вдруг из ворот сиганул шпиндель годов двенадцати, воровски оглядываясь за спину.

- Куда бежим?

Пацан, с разбегу налетевший на Лиходея, секунду лупатил глаза кверху, а затем отчаянно пискнул:

- Дяденька ефрейтор! Там у нас диверсант во дворе! Парашютист-вредитель.
- И бросив рукав ефрейторской шинели, вцепился в бредущего на разговор участкового.
- Ефрем Иваныч, идемте!

Милиционер Лунин поднес руку к фуражке.

- Здравия желаю.

- Привет милиции.

Участковый освободился от пионерского захвата, однако юный гражданин продолжал "бдеть":

- Ефрем Иваныч, он там, шпион этот, брешет всякое.

- Ладно, пошли.

Чем ближе мы подходили к ажурным кованым воротам, тем громче становилось эхо от голосов во дворе и от смутного шевеления зрело "несанкционированное скопление гражданских лиц". Причем скопление не было вызвано к жизни соответствующими учреждениями: слишком уж вольно обступили граждане оратора. И как-то подозрителен был сам оратор - хромоногий мужичонка лет пятидесяти.

- Товарищи! Граждане! Ленинградцы! Пробудитесь, - взывал хромой.
- Девять месяцев мы в осаде. Бьемся, изнемогая за Родину в последних силах. Погибаем в холоде и голоде, в бесчеловечных налетах. А где э т и, - мужичонка картинно сотряс воздух руками, - партейцы?! Вы их не отыщете в хлебной очереди либо с брезентовыми рукавицами на пожарах. Они сидят там, в глубоких бункерах, звонят по телефонам, пьют какао, и уж будьте покойны - не макуху жрут. Вот что было в мусорке около райкома. Вот чем питается партийная знать!

Агитатор вытряхивал из рогожного чувала комканый ворох и на колотый асфальт сыпались предметы, настолько прочно исчезнувшие из обихода, что их существование давно уже относили к добрым легендам, чем к реалиям, имевшим место быть не так уж давно. Апельсиновые корки, рафинад, раздавленный бутерброд с усохшим повидлом. Звонкая бутылка светила пятью армянскими звездами, лоснился жиром сиговый хвост, а хромоногая сволочь продолжала трусить мешком, как рождественский дед.

- Вот они, вожди наши, вот наша опора и надежа!

Мужичок был желт и одновременно бледен, на съёженном пиджачке болталась медаль "За Отвагу", и был он так убедительно суров, что, не сталкиваясь с подобными типчиками, легко можно было купиться на его россказни. Как вон той, в синем берете. Этой бедолаге с иждивенческой пайкой сердце рвет блестящая обертка эскимо с улыбающимся чучмеком. И думает она: "жрут ведь, сволочи". А мужичонка всё травил:

- Из Москвы обкомовской секретарше пломбир везут. Любимый сорт!
- Оратор стукнул себя в пиджачок.
- Допустили врага к родным стенам и лозунгами прикрылися: "выстоим, победим!" Жданов* из черноморского курорта приехал, когда немцы уже Псков захватили. А теперь народным горбом хотят ордена себе нацепить. Они брешут вам, что хлеба нет! Хлеб есть, не верьте никому! Идите в магазины и на склады! Требуйте. Они бросают народу горбушку опилочного хлеба в день, а сами жрут, как белогвардейские помещики. В Смольном расстреляли повара за то, что подал остывший жульон. Развесили на каждом заборе агитацию, скрывая бумагой свое гнилое нутро. Но эти бумажки для нас, для простых людей. А себе они печатают вот что: "список блюд к обеду на индивидуальные персоны" Вот число, товарищи, - пятое декабря. Вспомните, сколько погибло в те дни от недостатков питания. Они же в это время насыщались парижскими винами. Глядите на список!

Алфавит

Похожие книги

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.