Старый дом (сборник)

Красильников Геннадий Дмитриевич

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Старый дом (сборник) (Красильников Геннадий)

Перевод с удмуртского автора

Старый дом (повесть)

Глава 1

Куда ни посмотришь — кругом невысокие холмы, перелески, поля. Холмы эти, дальние отроги Уральских гор, с неизменными елочками на вершинах, издали похожи на больших рыб с колючками на спине. Село Лкагурт стоит на одном из них, на холме Глейбамал; улицы весело сбегают к самому подножию и обрываются на берегу тихой речки Акашур.

Выделяясь среди других, бросается в глаза дом с новой крышей и затейливо вырезанными наличниками. С вершины холма он виден как на ладони. Дом заботливо обшит досками, чтобы непогода не секла, не портила сруба. На улицу смотрят два окна: хозяин, должно быть из опаски, что прохожие будут заглядывать в окна и увидят лишнее, три окна срубил во двор, а на улицу только два. Карниз свисает низко, и оттого кажется, что дом сторожко смотрит из-под козырька куда-то в поле. Случись что-нибудь, он сейчас же незаметно спрячется, присядет за высоким палисадником. Возле ворот, на вкопанных в землю столбиках — скамеечка; чтобы озорная молодежь или любители даровщинки не утащили доску, она обтянута полоской железа и крепко прибита.

Это — дом Макара Кабышева. Раньше его здесь не было, Кабышевы жили на другой улице. Но жене Макара, Зое, там не нравилось. Изо дня в день она ворчала: «Нашел место! Сам в правлении, а жить как люди не можешь… Микта Иван, и тот в самой середке деревни живет, а мы сидим у шайтана на хвосте. Попросить хорошенько — дали бы место…»

Макару помог случай: Микта Иван продал свой старенький домик на дрова, а сам перебрался вместе с семьей в районный центр Акташ, устроился там конюхом при исполкоме. Удерживать его в колхозе не стали: «Скатертью дорожка, зря только в колхозе числился». Вскоре трехтонный грузовик в два рейса отвез домишко Ивана на распилку, осталось в ряду домов пустое место, как от выпавшего гнилого зуба.

Узнав об этом, Зоя чуть не силком услала мужа в контору:

— Иди-ка, Макар, пусть то место на нас запишут! Иди, иди, а то другие раньше тебя прибегут. Огород у Ивана был хороший, каждый год унаваживали…

Макару не отказали, дали участок. Дважды собирал веме [1] : с помощью соседей перевез свой дом, амбар, две конюшни, отстроился на новом месте. Один бы не справился, спасибо — люди помогли. В те годы хозяйство Макара считалось маломощным, и ему помогали то тем, то другим. Перевозка дома с пристройками тоже обошлась Макару недорого: всем, кто работал на веме, выставили несколько четвертей самогона, накормили блинами, на том и разошлись. Никто слова даже не сказал, что Макар слишком легко откупился. Да и что говорить: Макар сызмальства нахлебался горя досыта, так уж пускай хоть теперь по-людски живет.

С этого времени, пожалуй, и встал Макар на ноги. А там пошло легче: руки у Макара были хорошие, за что ни брался, все получалось, — топорище ли выстрогать, сапоги ли себе сшить. А то купит в магазине листового железа и сделает пару ведер — все-таки дешевле обходится, чем на базаре брать.

Теперь Макар с головой ушел в свое хозяйство. Днем, как все, работает в колхозе, а вечером дотемна возится во дворе: ладит ульи, под навесом что-то топором вытесывает, а потом возьмет молоток и забивает дыры в заборе. Так-так-так! — выстукивает молоток, радостью отдается этот стук в душе Макара: «Так-так, своим хозяйством жить способнее». Будь сейчас жив отец, вот обрадовался бы: сын-то в люди выбился! Старики всю жизнь маялись в плохонькой избенке, в тесноте да в грязи, а сын какую домину отмахал! Что ни говори, времена не те, не сравнишь…

Макар весь дом обшил тесом, усадьбу обнес высоким — выше человека — забором, и дом казался крепко сбитым сундуком. Во дворе пустил бегать на проволоке собаку: встречь чужому человеку из-под навеса выскакивает серая, с желтыми клыками, полуовчарка и, задыхаясь от злобы, рвется на привязи.

Чтоб Макар был жаден, скуп чрезмерно — того в Акагурте про него никто бы не сказал. Когда был парнем, — уж как бедно ни жили, делился с товарищами последним, помогал другому в нужде. Отец наставлял его: «Ты, Макарка, одно помни: скупость, она от глупости идет. Скупердяй, он худее нищего — ни себе, ни другим…»

Но вот женился Макар, зажил своим хозяйством и стал тогда сам в себе замечать: придет к ним человек просто посидеть, потолковать, а он уже с тревогой ждет, что тот попросит взаймы… Оттого становился хмурым, неразговорчивым, ждал, чтобы гость ушел поскорее.

Семья у Кабышевых небольшая: сам Макар, жена Зоя и сын Олексан — рослый семнадцатилетний парень. Маленьких нет, поэтому в доме всегда тишина, скука, вещи уже много лет стоят на своих местах. В воскресенье Зоя расстилает на полу цветастые половики, сотканные ею еще до замужества. Тогда и вовсе никто не ходит по комнате. Случается, Макар, забывшись, пройдет в сапогах прямо к столу. Зоя сразу же замечает непорядок, ворчит: «Макар, коли пришел, сапоги снимай. Наследил тут, будто в колхозной конторе».

Сама Зоя каждый раз, как войти в комнату, оставляет калоши у порога и ходит в шерстяных носках, ступая мягко, словно большая кошка.

А гость, не решаясь идти по чисто вымытому полу, останавливается у порога. «Проходи, садись, в ногах правды нет», — приглашает Зоя, а сама смотрит на ноги вошедшего, будто говорит: «Запачкаешь, наследишь тут…» И хочешь, да не сядешь.

Вещи в комнате Зоя расставила по-своему. У входа, в углу, стоит двуспальная кровать с блестящими медными шариками, с горкой подушек. Вдоль стен и вокруг стола — широкая крашеная лавка. Ослепительной белизны печь разделяет комнату пополам. На подоконниках цветы, на окнах, что выходят на улицу, легкие кружевные занавески. А на тех окнах, что выходят во двор, занавесок нет: здесь они ни к чему.

Занавески, покрывала, ширмочки сшила сама Зоя: ими завешаны и чело у печи, и полочка, где держат посуду, и умывальник — все спрятано за ситцем в веселых цветочках.

В конюшне, под навесом, в амбаре, в чулане бережно хранятся разные вещи. В хлеву, рядом с корытом, лежит почти новая покрышка от автомашины; под навесом прислонена к поленнице железная борона, валяется старинная двухпудовая гиря с заржавелым царским орлом, хорошее тележное колесо, куча всякого железа… Вряд ли сам Макар теперь знает, как и откуда попали к нему эти нужные и ненужные вещи. Но выбрасывать их не решается — кто знает, может, пригодятся в хозяйстве.

И в амбаре тоже, кроме огромного ларя для хлеба, — множество всяких ящиков и корзинок, со столярным и плотничьим инструментом, гвоздями, деталями от разных машин. На деревянных колышках, вбитых в стены, развешаны веревки, сыромятная кожа, хомут без одного гужа.

При чужих людях дверь амбара не открывают. Зоя часто повторяет: «Незачем показывать, что у нас есть да чего нет. А то нынче — как увидят, сразу просить придут. И без того в деревне косо посматривают. А кому какое дело, как живем? Чай, не краденое, а свое…»

И то сказать — жили Кабышевы хорошо. Много ли нужно для троих, если бережно расходовать? Макар с женой старались, чтобы ни одна щепочка не отлетела в сторону, гостей встречали скуповато. Может, потому в Акагурте поговаривали: «Дегтем от них попахивает. Видно, от тестя остался душок-то…»

«Деготная душа» — так прозвали когда-то в Акагурте Камая Бегичева, отца Зои. Занимался он смолокурением, при случае торговал и самогоном, зерном, держал лошадей для извоза. Нахрапистый был мужик, считался первым богачом в деревне. Ходили слухи, что он собирается взять на откуп у миллионера-лесопромышленника Ушакова, который владел в этих краях всеми лесами, участок и расширить свой промысел, открыть новые смолокурни.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.