Замок братьев Сенарега

Коган Анатолий Шнеерович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Замок братьев Сенарега (Коган Анатолий)

Исторический роман

Литература артистикэ Кишинев, 1979 ОТ АВТОРА

Замок братьев Сенарега — существовало ли действительно такое укрепленное поселение на Днестровском лимане, в самой середине XV столетия? Или то призрак, восставший перед воображением автора из старинных сказаний и легенд? Документы свидетельствуют ясно: замок Леричи был. Построенный названным генуэзским семейством, он просуществовал, как указано в повествовании, до 1455 года, на два года пережив византийскую столицу Константинополь. И занимались в нем братья Сенарега делом, которое в то время мало кто назвал бы, наверно, зазорным: выкупали у татар христианских пленников, чтобы затем, за приличное вознаграждение, отпускать их в родные места. Одновременно вели прибыльную торговлю хлебом, воском, пушниной, рыбой и другими товарами, которыми было богато Причерноморье. Торговали и невольниками — теми татарскими пленниками, которые не могли внести за себя требуемого выкупа.

Как гласят старые генуэзские записи, в мае 1455 года в замке Леричи содержалось в заточении несколько жителей города Четатя—Албэ (Монте—Кастро, Белгорода)[1]. И вот на лиман, будто бы для ловли рыбы, приплыли на челнах другие белгородцы и люди из иных мест. Ночью, пробравшись с помощью запертых в нем земляков в замок, они перебили стражу и овладели укреплением. Напавшие ранили старшего из братьев, захватили всех Сенарега с их имуществом и увезли с собой в Четатя — Албэ. В этом месте, правда, пострадавшие были без промедления освобождены; однако деньги, товары и прочее добро, взятые в замке, не были им возвращены.

Последовала долгая тяжба бывших хозяев Леричей с их обидчиками, в которой в свое время приняли участие и белгородские власти, и господарь Земли Молдавской, и Синьория — правительство Генуэзской республики. Старые грамоты свидетельствуют о том, что еще через двадцать лет после события один из братьев жил в Белгороде, откуда время от времени обращался с исками к господарю страны — тогда уже Штефану, сыну Богдана, занявшему престол в 1457 году. Воевода, однако, неизменно отказывал настойчивому итальянцу, а в 1475 году сурово наказал синьору ди Сенарега, чтобы тот оставил свои домогательства.

Эти бесспорные факты и послужили основой, на которой была построена повесть о замке Леричи, его обитателях и гостях. Не так уж много подобных сведений сохранили до нашего времени письменные источники той неблизкой уже эпохи. Для научной монографии это, конечно, плохо. Но для романа? С одной стороны, чем меньше осталось в архивах документов, тем больше открывается простора для воображения автора. Не снизит ли это, однако, достоверности повествования, не уменьшит ли право героев, их помыслов и действии на существование в их собственной эпохе?

Ну что ж, недостаток прямых источников должна возместить сама История. До нас не дошли подлинные портреты действующих в романе лиц; зато есть общий образ людей того времени — русских и молдаван, итальянцев и турок, вольных людей Поднепровья и татар. Есть образ эпохи, воссозданный исторической наукой

Нашему читателю и надлежит судить, хорошо ли воспользовался автор этим богатством.

Часть первая

ЗАМОК ЛЕРИЧИ У МОРЯ

1

Я расскажу Вам, читатель, забытое сказание, которое, верю, слышали в старину сыновья от отцов, а внуки — от дедов на степных просторах Буджака, в хуторах старой Бессарабии. О том, что видели орлы, кружа над лиманами и кручами, где Поле вечно братается с Великим Морем, что слышали зеленые и синие волны буйных трав и беспокойных вод. О древнем Белгороде, Четатя—Албэ Александра Доброго и его внука Штефана Великого, для фрягов — Албо — Кастро и Монте—Кастро для немцев — Вайссенберг. И о гордом замке Леричи У впадения Днестра в море, камнем башен и стен своих скреплявшем в этом месте извечный зов стихий. Расскажу, о чем пели ветры над песками приморских кос о каких возвещали набегах и сечах, осадах и пожарах и о людях, сражавшихся под стенами твердынь и в поле, храбром воителе Тудоре Боуре, прозванном Зубром за неистовство и силу, коего незаслуженно забыли вписать в свои хроники худосочные монахи — летописцы, способные удержать в ладони не меч, но единое лишь перо. Может быть, правда, и не посмели, обделив летописным словом въедливые старцы славного Тудора да обошлась потом без почтения с ним судьба, так часто отдававшая листы древних книг на милость огню. И наше дело несправедливость эту исправить.

Вот едет славный сотник Тудор, на вороном жеребце. Боевой конь притомился, но всадник свеж, словно и не было позади долгой скачки и лютой сечи. На сотнике темно — красный, длинный рыцарский плащ из тяжелого ипрского сукна, подбитый волчьим мехом, высокие яловые сапоги, черный воинский гуджуман[2] лихо заломлен набок. Все на Тудоре — простое, походное, добротное, не на показ — на пользу; только саадак с тугим московским луком, только рукоять огромной молдавской сабли изукрашены чеканным узором, насечкой, резьбой. Пыль дорог — на платье воина, на оружии и шапке, припорошила черные кудри, тронула густые усы молодого витязя, возвращающегося из объезда границы. За Тудором едет его отряд — два десятка войников[3] на статных скакунах молдавской породы, с саблями и луками, палицами и длинными копьями. А пять коней везут намертво скрученных ремнями свирепых сынов кочевой орды, захваченных при попытке отбить белгородский табун.

Впереди, меж бесплотными сгустками первых вечерних теней, показались башни Четатя — Албэ, блеснули в лучах заката кресты молдавской, армянской и фряжской церквей. Туман, спустившийся над лиманом, наползал на убогие лачуги рыбацкого посада под Земляным городом. Татарские пленники злобно посматривали на тяжелые, венчавшие древние земляные валы бревенчатые стены, на ватаги резвившихся в пыли, привычных к подобным зрелищам белгородских ребятишек. Миновали первые ворота — деревянные. Втянулись под вторые — белокаменные, прорубленные в стене старой крепости сказочного Юги — воеводы.

И прянула вдруг из проулка темная, легкая тень. Бросилась, припала к ноге пана Тудора, в отчаянии замерла. Горе, горе — раздался тихий стон. — Константин...

Молодой витязь не стал спрашивать, что случилось. Вихрем проскакал пан Тудор две сотни сажен, отделявших его от дома Константина Романского. Соскочил с коня; быстро вошел в горницу. Люди расступились перед давним другом ученого и проповедника, почитаемого во всем городе. Лежавший на ложе седой муж с изможденным лицом с трудом поднял веки, узнав тяжелую поступь воина.

Наконец, — еле слышно прошептал умирающий.

Пан Тудор, стиснув зубы, склонился над постелью. Не раз видевший смерть рыцарь сразу понял, что этому человеку ничем уже не помочь.

Кто? вымолвил он, всматриваясь в заострившиеся уже черты страдальца.

— Кто же он, отец?!

Уста Константина Романского долго шевелились прежде чем голос его опять стал слышен.

— Исчадие ада... — донеслось наконец до Тудора — Исчадие Рима... Ищи его, друг... Не дай сотворить худшее зло — с трудом разомкнулись снова уста старого гусита. — Подкрался... Ножом...

Глаза отца Константина начали стекленеть; стоявший рядом пожилой единоверец осторожно закрыл их Дом наполнился женским плачем.

Сотник Тудор тяжело выпрямился. Вокруг него в молчании стояли друзья и соратники Константина Романского. Преследуемые в родной Богемии католиками немецкими баронами и чиновниками императора Сигизмунда, они нашли новую родину на Молдове давно, в княжение Александра Доброго. Умный господарь понял какую пользу принесут краю новые поселенцы — трудолюбивые последователи Яна Гуса — ученые, мастера, строители. Но Рим не забывал их и здесь. Время от времени рука посланных Рима, держа кинжал или яд, дотягивалась — таки до одного из лучших братьев — тружеников. Так случилось, видимо, и сейчас.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.