Урок

Поляновский Эдвин Луникович

Жанр: Психология  Научно-образовательная    1985 год   Автор: Поляновский Эдвин Луникович   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Урок ( Поляновский Эдвин Луникович)

Эдвин Поляновский в «Известиях» – 20 лет. Это время пришлось на самые продуктивные годы, на молодость и зрелость, когда творчество журналиста и гражданское возмужание человека шли одной колеей и в этом естественном слиянии рождалась личность публициста.

Нравственная позиция – вот что является главным для автора в работе и жизни. Пишет он о вещах, о которых очень трудно писать в газете,– о характерах и нравах, героях и неудачниках. О жизни, казалось бы, обычной и незаметной, но наполненной страстями, радостью и болью.

Об этом принято писать книги. Поляновский пишет очерки в газету. Но читатель, взявший в руки этот сборник, может убедиться, что каждый из них лишен газетной однодневности, а закрыв последнюю страницу, возможно, придет к мысли, что очерки Поляновского достойно продолжают прекрасные традиции русской журналистики – писать жизнь, как она есть.

Ответственный редактор И. Н. Голембиовский

ОТ АВТОРА

На заре туманной юности, около двадцати лет назад, когда впервые перешагнул я порог кабинета главного редактора «Известий», среди прочих вопросов был задан и этот: какие материалы больше любите писать – критические или...

Вопрос многозначный, но основной подтекст был ясен: ЧТО движет рукой начинающего журналиста?

Конечно, когда пишешь о героизме, подвижничестве, да просто о хорошем человеке, невольно удаляешься от суеты, вздора и горечи, возвышаешься над всеми нелепостями жизни. Это занятие приятное.

Писать же о дурном – неприятно, о несчастьях – тяжело. Но тут другая отрада – минует время и получаешь ответ: «меры приняты». В газете это зовется действенностью.

Правда, в последнее время научились отписываться, приспособились. Отвечают: факты подтвердились. Разрабатываются мероприятия по повышению.. улучшению... обеспечению... и т. д. А конкретно – ни слова. Или: сняли с работы. Верно – сняли, но потом устроили на более теплое место. Другого, наоборот,– на работе восстановили, как и положено, но условия создали такие, что человек потом уходит сам.

И тогда цена строкам твоим – копейка.

...Я не очень верю в тех, кого приводят в журналистику за руку. Факультет журналистики МГУ ежегодно приглашает к себе новое пополнение. Сами журналисты нередко зовут с трибун молодежь ступить следом на их тропу.

Нужно не советовать, а отговаривать идти в журналистику. Юноша говорит: «Хочу». А ему бы в ответ: не надо, это трудный хлеб. «Все равно: хочу». Но это – не всегда свет в конце тоннеля, иногда теряешь опору, чувствуешь бессилие. «А я все равно – хочу». Но это еще – трата нервов, здоровья, сил. Это, наконец, сокращение собственной жизни. «Все равно...»

Вот тогда пусть идет: может быть, он станет Журналистом. Я говорю не о ремесле, а о призвании, о том, что надо двигать жизнь вперед.

Ныне, спустя годы, вдали от той самой туманной юности, я уже не делю публикации так решительно на «положительные» и «отрицательные». Это все очень условно. Главное – несколько строки служат делу, ради чего написаны. Восторженный, но пустой очерк краснобая может принести вред (прочел недавно мысль, согласен с нею: самые высокие идеи более всего компрометировались не столько врагами, сколько вульгаризаторами). И наоборот, критический («отрицательный») материал может принести несомненную пользу, особенно если кроме «принятых мер» заставит каждого из нас оглянуться друг на друга, посмотреть со стороны на самого себя.

Если читатель близко к сердцу принял газетные строки – это тоже действенность.

УРОК

Когда-то мне казалось, что так будет всю жизнь. Всю жизнь я буду бегать на переменах по партам, влюбляться и один раз в месяц выпускать школьную стенгазету.

Я тайно мечтал, как понесу Наташкин портфель до самого ее дома. Но предложить свои услуги боялся, а поскольку жизнь казалась бесконечной, я все откладывал, откладывал...

Куда же теперь все это потерялось? Как-то неожиданно все оборвалось.

Это были странные годы, светлые и непонятные дни. На наших школьных вечерах распахивались окна, к тонкому запаху духов в зале примешивался свежий воздух с реки. Вечерний свет, блестки, музыка – и она в белом платье плывет по залу. Очень слабо соображаю, как в тумане, потому что, кроме нее, никого и ничего не вижу. А ей – все равно. И вдруг записка – мне «От Наташи С.» Боже правый, от нее. Подгибаются ноги, в груди что-то тревожно тает.

«Дорогой... я люблю тебя! Ну, полюби же и ты меня сильней, чем Отелло – Джульетту...»

Вечерний свет, музыка – все это закружило, опрокинуло и понесло куда-то. Сейчас я рухну – привет всем! Даже не заметил нелепое «Отелло – Джульетту...». Смотрю счастливый на нее, а она и не видит меня, и не смотрит, беседует с кем-то спокойно, будто ничего и не произошло. И еще вдруг вижу в дальнем углу – дружок, Миша Барабанов искоса, хитро наблюдает за мной и с трудом сдерживает смех.

Только тут дошла до меня вся гнусность подлой подделки.

– Дурак ты!

Делать на этом вечере больше нечего (необъяснимо, как будто пришел сюда за Наташкиным признанием, я ведь и не ждал его, ни на что не надеялся), мы вместе с трижды проклятым Барабановым одеваемся и уходим.

Мы уходим с выпускного вечера. С нашего последнего школьного вечера, и не понимаем этого.

Утром я проснулся и сразу понял, что мне некуда идти, нечего делать, и портфель в углу – больше не нужен. В комнате не хватало речного воздуха и запаха духов. Стало жаль, что недогулял вчерашний вечер.

Встал, медленно побрел в школу.

На каменных ступенях, подперев ладонями голову, одиноко сидел Мишка. В школе незнакомо пахло сырыми стружками, опилками и краской. Дверь в наш класс была заперта.

То время никогда ни с чем не сравнится. Вместе с Барабановым нас исключали из школы. Потом выносили благодарность за хорошую учебу. Потом – выговор, и снова благодарность.

Сейчас Мишка – Михаил Дмитриевич, толстый и серьезный. Работает инженером на одном из крупных заводов в Новгороде. Хороший, говорят, работник, толковый.

Владик Трофимов – врач. Защитил диссертацию.

Колька Яковлев – начальник лаборатории одного из научно-исследовательских институтов.

Гена Шмулев жил далеко в деревне и ходил в школу за много километров. Он окончил лесотехническую академию.

Девочки наши стали учителями, врачами...

Сейчас мне кажется, что у нас был замечательный класс. Дело не в том, что все окончили институты или техникумы. Хотя этим можно гордиться. И дело не в том, что наш класс был очень дружным. Хотя это тоже очень важно.

Дело в том, что в нашем классе не было ни одного сплетника.

В нашем классе не было ни одного ябедника.

В нашем классе не было ни одного подхалима.

...Иногда мне трудно: я чувствую тоску по нашему классу, по школе. Мне нужно посидеть за партой. Мне нужны – вот так! Деваться некуда! – все мои школьные учителя.

Иногда хочется пережить заново все сразу – и последний вечер в школе. Они меня преследуют – школьные вечера.

Еще не все потеряно, еще можно вернуть что-то. И я знаю, что мне для этого нужно Мне нужно посидеть на уроке у одной учительницы...

У нас было много учителей. Которых мы и любили, и недолюбливали, и уважали, и к которым были просто равнодушны. Почти всех наделили прозвищами – добродушными ли, ироническими, или в крайнем случае называли заглазно только по имени

Но был один человек, которого мы всегда и везде называли по имени и отчеству Хотя внешность этого человека прямо просилась на какое-нибудь прозвище. Зинаида Ивановна Чернова была рыжая в очках, с белесыми ресницами. Когда она сердилась или обижалась, то очень краснела, ее рыжие волосы становились почти красными, и она вся светилась. Обижалась она всегда так искренне (наклоняла голову набок, поджимала нижнюю губу и краснела), что ее сразу хотелось как-то утешить.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.