Федаренко Морок

Неизвестно

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

Андрей ФЕДАРЕНКО

Морок

Осень, темнеет рано. В доме стыло, неуютно, а вытопить печку — жаль дров, неизвестно еще, какая зима будет. Антоля набросила фуфайку, сыпнула в карман пару горстей тыквенных семечек, заперла дом и пошла темной слякотной улицей на другой конец деревни, к подруге Еве — «гулять».

Если б знала, какая новость ее ждет, какой бедой для нее этот визит обернется, — лучше мерзла бы в холодном доме, в телевизор, в темное окно, в белый потолок смотрела бы, а за дверь не вышла бы. Но кто же знает, что впереди?

Идет Антоля, плетется по грязи. Темно — ног не видно, жутко, ни одна собака не лает. Вдруг слышит, кто-то навстречу — топ, топ. Хоть и темень,

а сразу признала:

— Это ты, Евка?

— А то ты, Антоля?

— Я. Я к тебе.

— А я к тебе!

К Антоле ближе, только стыдно за стылую хату.

— Молодица, около меня столько грязи, боты вязнут… Может, к тебе суше.

Поворотили, пришли к Евке, сбросили у порога грязные сапоги, поснимали фуфайки. У Евы чисто, тепло, посреди пола — большой, связанный из цветастых обрезков круг-половик, на круге кот лежит и мурлычет. А кота Антоли не то что на пол — на печь не загонишь: бывало, как почует мороз, так в самую печь лезет. Отгребет лапой заслонку, залезет и греется возле чугунков.

— А это что? Пир будто? — застыла Антоля, увидев на столе начатую бутылку кагора, две тарелки, две рюмки. — Зять приезжал?

— Ой, не спрашивай, молодица! Не зять, — Евка почему-то смутилась, даже прикрыла платком рот. — Я же шла к тебе посоветоваться…

У Антоли заблестели от любопытства глаза. Деревенька небольшая, тут кошка окотится, и то новость.

— Ну, входи, — пригласила Евка, протопала в большую хату — маленькая, ладная, толстенькая, только покачивается немного из стороны в сторону, как утка. С малых лет дефект, а мужчинам, напротив, такая походка нравится. Толку, что она, Антоля, и высокая, и ровная, как черенок, идет — не колыхнется, хоть стакан воды на голову ставь — не разольет, а никто не позарился, не взял, так и прожила одна.

Евка включила телевизор, Антоля присела на табуретку, прильнула к го-

рячей печке, высыпала на краешек табуретки семечки:

— Бери, — предложила, скрывая любопытство, будто каждый день то

и делала, что давала людям советы.

— Ай, зубов на них жаль! — отказалась Евка, а у самой только два вставные, да и то угловые. Рассмеялась чему-то своему, покивала головою. — Это же Кузьма приходил, — сказала, удивляясь такому событию.

— Зачем?

— Сойтись хочет. Вот выдумал…

— Правда?! — Антоля даже прилипшую к губе скорлупу от семечки стряхнуть забыла. — А как же… его ж Наста недавно умерла!

— Как недавно… На Покров уж год.

Евка все усмехалась и покачивала головой. А Антоля уставилась в телевизор, в котором дон Хулио которую уже серию упрашивал Сильвию выйти за него, смотрела, слушала и ничего не понимала. Как же так?.. Что же это будет?.. Они ведь с Евкой одинаковые. Одинокие. Они и подругами стали, когда Евка похоронила своего человека и как бы сравнялась с Антолей, им уже нечего было делить. Пусть у Евки дочка, зять, внуки — но ведь далеко,

в городе, приезжают редко…

И разве плохо им было? У Евки — корова, у Антоли — лужок. Придет Кузьма, скосит, а они растрясут, высушат, перенесут небольшими ношками Евке в хлев. Молока, сыворотки, сыру, само собой, хватает обеим. Картошку надо садить — Кузьма возьмет коня. Вспашет одной и другой, посадят… Копать надо — Евка сама идет к Антоле, еще и зятя с дочкой ведет, если те подгадают приехать. Выкопают себе и Кузьме помогут. Надо колоть кабана— договорятся, кому раньше, кому позже. Кузьма заколет, разберет, — лучшие куски несут друг дружке, и Кузьме перепадает. А то в какой-нибудь небольшой праздник, когда легкую работу можно делать, надумают пойти к Кузьме, пол помоют. Побелят потолок.

А разве плохо им было «гулять», вот как сейчас? Когда тепло, светло— посидеть на лавочке перед домом, когда темно — кино посмотреть по телевизору… Ту же Насту Кузьмы, когда она еще была жива, обговорить: как она «за своим горя век не знает», «живет, как у Бога за пазухой»…

А потом, когда умерла Наста — «рак съел», — они так же искренне, как обговаривали, и пожалели ее, и поплакали, и обмыли… На поминках, целый день на ногах простояв, наготовили всего, и на девяти днях были, и на сороковинах…

Сама жизнь свела их под старость в такой треугольник: Антоля — Евка— Кузьма. Живите, помогайте друг другу, иначе быть не должно. И вот тебе на! Они сойдутся, а ей, Антоле, как одной? Головой в петлю?..

Антоля встрепенулась:

— И что ж ты надумала?

— Что я ему скажу, молодичка, — у него свои дети, у меня свои, приедут, я своим больше захочу дать, а он своим…

— Иди, молодица! — горячо посоветовала Антоля. — Разве ж ты не знаешь его детей? Они не пьют, не курят, как говорится, боятся дохнуть на человека, разве ж они тебе слово поперек скажут?

— Ой, не знаю, не знаю… А еду не так сваришь? Может, он к чему другому привык, то и думай, как угодить…

— А как ни приготовишь, все лучше, чем он сам.

Евка покраснела и сказала потише:

— Он же мужчина, кто их знает, что у них там на уме… Еще в постель захочет.

— Так и что за конец света, если захочет?

— Отстань! Я уже и забыла, что к чему… Боюсь.

В телевизоре донна Сильвия, застенчиво склонив черную голову, упрямо отвечала дону Хулио, что ей надо все обдумать как следует. Дон Хулио не сдавался.

— Так это вы как, и расписываться будете? — поинтересовалась Антоля.— И с кольцами?

— От не болтай! — рассердилась Евка. — Кольца… Ты ж только молчи, а то я твой язык знаю.

— Тю! Когда я уже там кому что рассказала?

— Про Кузьму я тебе одной, посмеяться.

— А какой тут смех, молодица? Иди!

Возвращалась Антоля домой той же слякотной тьмою. И что за доля такая, думала, век одна, как тычка у дороги, у Евки дети и внуки, у Кузьмы дети и внуки, а все мало… У богатого и петух несется…

С того вечера засели эти слова занозою в голове. Звенят в ушах, как ночной комар, что и не кусает, и не отвяжется, только зудит и зудит, как наваждение какое. Была бы работа какая, и то легче было бы. Но какая работа поздней осенью? Ну, уголь из печки выгрести, высыпать на ярко-зеленую, после отавы уже, траву лужка. Ну, хату подмести. Кабана, кур покормить — вот

и вся работа. Сотки досмотренные, огород пустой, только почерневшие, поломанные чубуки кукурузы торчат вдоль межи. Холодно, пасмурно и утром,

и днем, а чуть под вечер — уже и темно.

К Евке хочется, поговорить, расспросить, — а нельзя. Разругались подруги. Не выдержала Антоля, на второй же день рассказала всем в магазине:

— Это ж свадьба у нас скоро будет!

— А кто молодожены?

— Есть молодожены…

Евке пересказали, она рассердилась, конечно, а Антоля теперь к ней идти боится.

Где-то неделя или две прошли с того разговора, как раз, под вечер уже, Антоля стоит во дворе. Подвязывает проволокой забор к столбу, сгнившему

в земле так, что на одном стержне живет, вот-вот упадет. Вдруг видит — идет Кузьма, сгорбившись, прихрамывая, и ведет за веревку Евкину корову, а сзади Евка, подгоняет хворостиной. Антоля присела, затаилась. Прошли, не взглянули, только корова повернула к ней голову.

И без того ей горько было, но все думалось: а вдруг обойдется? Может, поговорят — да и все; Кузьма себе останется, Евка — себе, помирятся

и опять будут жить, как жили. А теперь так одиноко, так тошно стало, что хоть плачь.

Если бы и вправду Кузьма с Евкою свадьбу сделали — на легковых машинах, как Антоля в телевизоре видела, с кольцами, с фотографом, — не так было бы обидно, как после этой коровы на веревке…

Совсем раскисла Антоля. Запустила себя. Ни есть не может, ни спать, ни работу делать — только ходит, слоняется по дому, по двору и думает, думает. Лишь бы что в голову лезет. Включит телевизор, чтобы мысли перебить, —

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.