Ласточ...ка

Трауб Маша

Жанр: Современная проза  Проза    2012 год   Автор: Трауб Маша   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Ласточ...ка (Трауб Маша)

Ольга и Наташа ничем не отличались от других девочек-сестер. Разве что тем, что были совершенно не похожи. Их мать не только верила в теорию, что второй ребенок в семье получается более красивым, умным, талантливым, но и пропагандировала ее. Мать не скрывала, бравировала такой женской позицией.

Ольга и Наташа были погодки. Все детство старшая Ольга лупила младшую сестру. Старалась попасть по голове. Когда была совсем маленькой – била куклами, ведерками, лопатками. За это мать ставила ее в угол. Ольга потихоньку, пока не видела мать, сгребала в угол игрушки и оттуда метала в сестру. Стараясь попасть в голову.

Ольга ненавидела Наташу. До рвоты. До скручивания и сосущей боли в животе. Позже врачи поставили диагноз – дискинезия. Но Ольга знала, что это не дискинезия. Это ненависть, выплескивающаяся наружу желчной рвотой, зеленым жидким стулом.

Приступы у Ольги случались по вечерам. Никто не знал, почему ей становилось плохо именно вечером. Ольга знала. По вечерам мать говорила Ольге «спокойной ночи» и садилась на кровать к Наташе. Наташе мать пела на ночь песенку. Это был их вечерний ритуал. Мать пела: «Моя рыбонь…» – делала паузу, и Наташа подпевала окончание: «ка». «Моя детонь…» – продолжала мать. «Ка», – уже сонным голосом заканчивала Наташа. «Моя лапонь…» – «Ка».

Кровать Ольги стояла напротив Наташиной. Ольга тоже пела эту песенку. Себе самой. Про себя. И старалась придумать больше ласковых слов, оканчивающихся на «ка», чем мать Наташе.

Утром, когда девочек отводили в детский сад, Ольга начинала мстить матери. Это было лучшее время для мести – мать опаздывала на работу. Ольга медленно, очень медленно натягивала колготки, так же медленно надевала платье – задом наперед. Или наизнанку. Специально. Мать злилась, сдергивала с нее платье, вытряхивала из колготок. Переодевала. Цедила сквозь зубы: «тупица», «бестолочь», Ольга не обижалась. Пусть так – с болью от царапавшей шею застежки платья, синяками от материнских пальцев на ноге, но эти минуты с матерью были ее – Ольгины, оторванные от Наташи.

Кстати, Ольгой – не Олей, не Оленькой, не Лелей, не Ольгуней или Олюней – она была с детства: мать, как старшую, называла ее полным именем. Наташа в детстве была Тусей, Натусей, Натой, а иногда по вечерам, под колыбельную, даже Ванькой или Пусей.

Ольгу периодически сдавали в детский сад на пятидневку – в качестве наказания. На пятидневку Ольга ходить не хотела. Не потому что скучала по матери или по сестре. Потому что боялась – вдруг ее не заберут в пятницу? У них в группе был такой мальчик – Женя Малков, его по пятницам не забирали. Так думала Ольга. Потому что, когда за ней, последней, приходила мать, Женя еще сидел в раздевалке около своего шкафчика. А когда она, первая, приходила в понедельник – Женя уже сидел в раздевалке. В тех же шортах поверх колготок и рубашке, что и в пятницу. С Женей в группе не дружили. Потому что его не забирали, как всех. И потому что в их группе была еще девочка Женя. И мальчишки считали, что у Жени-мальчика девчачье имя. Ольга тоже всю неделю с ним не дружила, а дружила только утром в понедельник и вечером в пятницу – все равно больше было не с кем. С Женей была связана и тайна, которую никак не удавалось раскрыть Ольге. На физкультуре она, по росту, стояла за Женей. И воспитательница, марширующая в середине круга, всегда ей говорила: «Ольга, смотри в затылок Жене». Ольга честно смотрела на Женину голову с ночным, нерасчесанным колтуном в волосах, но никак, не могла понять, где же у него затылок. И у всех ли есть затылок или только у Жени?

Ольгу везла в сад мать. Они долго ехали на метро, потом на троллейбусе. Ольга плакала от недосыпа. Особенно страшно было поздней осенью и зимой. На улице холодно, темно и страшно. Мать больно тянула ее за руку и требовала, чтобы Ольга поднимала ноги. Ольга прошагивала несколько метров, вскидывая колени, как в саду на физкультуре, а потом уставала и начинала шаркать. Мать дергала ее за руку и цедила: «Поднимай ноги, кому сказала». Ольга сначала хотела объяснить, что не может не шаркать, потому что сапоги тяжелые. А потом специально шаркала. Мстила. Сапоги мать «достала» для Наташи. Но оказалось, что сапоги не те и Наташе большие. Ольге они тоже были велики, но мать сказала, что эти будет носить Ольга, а Наташе «достанут» другие, «нормальные».

Когда они выходили на нужной остановке, начиналось самое страшное – дорога от остановки до здания детского сада. Через пустырь. На пустыре от земли шел пар. Ольга начинала упрямиться – страшно заходить в дым и идти на звук материнского окрика. И тогда мать придумала историю про Старуху-болотницу, которая живет на пустыре, хватает детей за ноги и утаскивает в туман, если идти медленно. Ольга неслась по дорожке так, что в ушах свистело. В один из дней Ольге показалось, что Старуха-болотница ее все-таки схватила. Ольга зацепилась за что-то ногой и упала. Она лежала на мокрой траве, кричала и отползала назад, на безопасную дорожку. Подошла мать, сняла с ее сапога комок травы и влепила подзатыльник.

Ольга возвращалась на выходные домой и принималась за старое. Наташа, когда видела сестру, складывала на темечке ладошки и приседала. Мать долго не могла понять почему. Пока случайно не увидела, как Ольга одной рукой отрывает руки Наташи от головы, а другой методично долбит сестру старым деревянным кубиком или молоточком от ксилофона по освободившемуся пространству.

Однажды зимой мать потеряла Наташу по дороге в магазин. Она посадила дочерей на санки паровозиком – сзади Ольгу, спереди Наташу. Обе девочки были одеты в шубы из искусственного меха, которые мать называла «Чебурашками». Тяжеленные, застывающие колом на морозе. С мальчуковым ремнем на талии. На середине дороги Ольга спихнула сестру с санок. Мать, волочившая санки, не заметила. Заметила уже около магазина.

– Где Наташа? – закричала мать на Ольгу.

– Не знаю. – Ольга насупилась.

Мать оставила санки с Ольгой около магазина и побежала искать младшую дочь. Наташа нашлась в сугробе неподалеку. Она лежала и смотрела в небо. Не плакала. Встать в шубе она сама не могла – в этой «Чебурашке» ребенок мог только стоять, и то если его поставить. Ходить тоже было сложно. Приходилось ходить пингвином, широко расставив руки. Мать сгребла в охапку дочь и, задыхаясь от тяжести и волнения, побежала назад.

– Ты бессовестная эгоистка, – сказала мать Ольге. Это было самым страшным ругательством. Потому что Ольга не знала, что такое «бессовестная» и кто такая «эгоистка». Все вместе звучало хуже «какашки» и «дуры», которыми Ольга обзывала сестру.

После пятидневки благодаря ночной нянечке Ольга расширяла свой словарный запас ругательств. Сестру она называла засранкой, мандавошкой и пиздой.

Как старшая дочь, Ольга должна была помогать маме – убирать со стола тарелки и мыть посуду. Как-то она уронила тарелку и сказала то, что говорила их нянечка: «Вот, блядь, ебана в рот». Она и не думала, что сказала что-то нехорошее.

Мать подлетела к ней и с размаху ударила по губам. У Ольги во рту стало мокро и кисло – от крови из прикушенного языка.

– Откуда ты эти слова принесла? Кто так говорит? Еще раз скажешь – вообще убью! – закричала мать.

Ольга поверила. Ей потом еще долго было больно есть и пить. Если на язык попадало горячее, начинало щипать. Но нянечку Ольга не выдала. Потому что та подкармливала ее вкусненьким. У нее в кладовке всегда лежал пакет с сушеными яблоками – жесткими и кислыми. Но Ольге было важно, что именно ее из всей группы нянечка заводила в кладовку и выдавала три сушеных ломтика. Она запихивала в рот сухофрукт прямо в кладовке – чтобы никто не отобрал. И выходила с ощущением собственной исключительности. Правда, Ольга не понимала, почему нянечка, глядя, как она, не жуя, заглатывает яблоки, плачет.

Еще Наташе нужно было во всем уступать и отдавать все самое вкусное – доспевший на подоконнике банан, мандарин. Ольга отдавала. Но за обедом, когда мать отворачивалась к плите, Ольга меняла тарелки. Она считала, что у Наташи суп и котлета вкуснее. Ольга, опять же после пятидневки, сметала все, что было положено на тарелку. Выработанный в детском учреждении условный рефлекс. Нянечка ходила между столами и смотрела, как едят дети. Когда нянечка подходила к Ольге, всегда говорила: «Лопай, лопай, ровняй морду с жопой». Но хуже всего было аутичному по внутреннему устройству Жене – Ольгиному соседу по столу и раздевалке. Женя тщательно вылавливал из супа лук. Потом принимался за ловлю морковки. Все выловленное раскладывал по ободку тарелки. Иногда морковка и склизкие разваренные колечки лука срывались и падали назад в суп. Женя опять начинал возить по тарелке ложкой. В этот момент подходила нянечка и хлопала его по затылку – ешь. Хлопала так сильно, что он нырял в тарелку лицом. Нянечка выгоняла его из-за стола – умываться. У нее были и другие способы кормежки. Она подсаживалась к Жене, загребала полную ложку каши, сдавливала ему щеки и впихивала в насильно открытый рот ложку. Ольга знала, что Женя любит кашу. Только без масла. Если бы он успел отогнать таявшую масляную плюху из ямки в середине к краю, все было бы в порядке. Нянечка же, наоборот, набирала ложку, чтобы непременно с маслом. Женя держал кашу во рту, не глотая. «Глотай», – требовала нянечка. Женя сидел, надув щеки. Однажды его вырвало прямо в тарелку с кашей. «Пока не съешь, из-за стола не выйдешь». Женя просидел за столом всю прогулку. Спасла его посудомойка, недосчитавшаяся тарелки.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.