Сан-Ремо-Драйв

Эпстайн Лесли

Жанр: Современная проза  Проза    2006 год   Автор: Эпстайн Лесли   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Сан-Ремо-Драйв (Эпстайн Лесли)

Предисловие переводчика

Лесли Эпстайн (р. 1938) — американский писатель, автор романов «П. Д. Кимераков», «Царь евреев», «Пинто и сыновья», «Пандемониум» и др. Он много лет руководит кафедрой литературного мастерства в Бостонском университете.

В послесловии к английскому изданию этого только отчасти автобиографического романа он писал: «Однажды я спросил моего друга, замечательного израильского писателя Аарона Аппельфельда, отчего он не пишет своей автобиографии, поскольку судьба наградила его таким ужасающим детством, какое только могло выпасть ребенку в XX веке. „Если напишу, — сказал он, — то больше не смогу писать романы“». Возможно, похожая идея и меня заставляла избегать в книгах всего личного. Вместо того чтобы писать о своем прошлом, я писал об истории, писал не о детях, а о стариках, не о своих злоключениях, а о страданиях индейцев и евреев. «Когда пишете, заглядывайте не в свое сердце, — говорю я озадаченным студентам. — Попытайтесь заглянуть в чужое».

В самом деле, Л. Эпстайн написал почти фарсовый роман о визите советской научной делегации в США во времена оттепели, страшную книгу о лодзинском гетто при нацистах, новеллы о впадающем в нищету старом еврейском музыканте, роман о фантасмагорическом Голливуде предвоенных лет, и «Сан-Ремо-Драйв» стал неожиданностью для него самого, оборвав работу над книгой «об американском архитекторе, чей памятник Муссолини ставит под удар всю еврейскую общину в Риме».

«В своих книгах я никогда не касался своей жизни. Думаю, я боялся разглядывать свое детство… из суеверного страха, что, если стану пить из этих колодцев, они пересохнут». Возможно, поэтому «Сан-Ремо-Драйв» — роман, а не автобиография. Многие приметы времени сохранены, сохранены некоторые контуры биографии автора — в частности, его отец и дядя, Филип (1909–1952) и Джулиус (1909–2000) Эпстайны, были знаменитыми и плодовитыми голливудскими сценаристами («Касабланка», «Янки-Дудл денди» и др.), и отец действительно подвергся преследованиям в период маккартизма и умер, когда Лесли Эпстайну было 13 лет, — но события личной жизни, представленные в романе, не воссозданы буквально, а чаще всего имеют характер синтеза, и особенно это относится ко второй части.

«Многие отмечали, — писал автор в английском предисловии, — что художник — тот, кто не потерял контакта со своим детством… Я не скажу, что художник — это человек, который погружается в то, что другие в себе подавляют. Это делают сумасшедшие… Художник не просто переживает свой опыт заново. Он придает ему форму».

Форма в данном случае не только позволила автору сделать личный опыт внятным для постороннего, но и вычленить из хаоса существования некоторые персональные истины. Писатель держится несколько отстраненно от своего лирического героя, романного «я», избегает прямых оценок, но, может быть, именно благодаря этому, помимо атмосферы времени и живых, порою ярких портретов, в книге складывается искренний, неприукрашенный автопортрет — терпимого, доброжелательного, не чуждого самоиронии человека.

В. Голышев

Моему брату

Э. Т. А. Гофман склонен был объяснять богатство своего писательского воображения в зрелые годы тем, что в детстве, будучи еще грудным ребенком, он несколько недель подряд путешествовал с матерью в почтовой карете и непрерывно впитывал — не понимая и не осознавая — быстро сменявшие друг друга разнообразные впечатления.

Зигмунд Фрейд, «Моисей и монотеизм»

Часть первая

Малибу

(1953)

1

Солнце было там же, где всегда, — высоко над головой, хотя именно в то воскресенье оно пробивалось сквозь тонкий слой облаков, расстелившийся по небу, как лист кальки.

Думаю, что это было в воскресенье: мы с Бартоном не в школе, а для лета погода чересчур прохладная. Несмотря на холод, я опустил верх «бьюика», который был у нас тогда, в 50-х. Мы ехали по запруженному прибрежному шоссе, и наш спаниель Сэм высовывался с заднего сиденья — нос кверху, уши завернуты встречным ветром. Брат держал его за поводок, чтобы он не кинулся под встречные машины при виде скунса или кошки — или серебристого дельфина, который выпрыгнет из затянутого дымкой океана. Наша мать Лотта сидела рядом со мной, придерживая косынку на перманенте.

— Хороший будет день, — объявила она, и молочная мгла на небе почтительно отплыла. Сразу же заблестели окна на холмах по правую сторону, подмигивая вдруг ставшему клетчатым океану.

— Нет, не будет, — сказал Барти.

Я взглянул в зеркальце: он зарылся лицом в собачий мех, и уши Сэма трепались прямо над его ушами. Я понимал, что говорит он не о погоде.

— Почему же такой пессимизм? — возразила Лотта, но в шуме ветра Барти вряд ли ее расслышал. — Рене рад, что мы приедем, и я тоже, и ты должен радоваться. Он чудесно готовит. Стряпал специально для нас. А дом его — просто маленькое чудо.

— Маленькое чудо на ходулях, — проворчал я.

— Да, на сваях. Ведь он стоит на самом берегу. Надеюсь, хотя бы ты не будешь кукситься. Давай успокоимся. Просто успокоимся. Нам будет весело.

Я обогнал мебельный фургон и после каньона Карсон смог прибавить скорость. Лотта стянула потуже светло-зеленую косынку под подбородком и умолкла.

Барти сказал сзади: «Слишком рано». Что могло означать у него: Сбавь скорость, приедем раньше времени.Или: Слишком рано начали ссориться.Или, в чем я почти уверен: Слишком рано веселиться.

Я оглянулся через плечо. Бартон смотрел на меня с улыбкой — одного зуба нет, остальные торчат вперед, оттого что долго сосал палец.

— Английского короля у них больше нет. Все ходят в черном. Я по телевизору видел. Они огорчаются, что нет короля.

Лотта:

— Да, Барти, они очень горюют. Но теперь у них будет королева. Принцесса Елизавета. В будущем месяце по телевизору покажут коронацию. Никто не будет в черном, обещаю тебе. Разве не так должно быть? Король умер. Да здравствует королева.

— Но они год ждали. Больше года. Это было в феврале. А будущий месяц — июнь.

Мать не ответила. Она знала, что в глазах Бартона наш отец — король, король Голливуда, король комедии, и стыдно не горевать о нем хотя бы столько же, сколько англичане о Георге VI. Но она только показала на ветровое стекло:

— Вон он. Ричард, тормози. А то проедем.

Слева, между шоссе и общественным пляжем, тянулся ряд прибрежных домиков. На нейтральной скорости я миновал поворот на Суитуотер, пытаясь отличить одну покосившуюся хибарку от другой. Ни одну, похоже, не красили с довоенных времен — бледные пастельные домики, бок о бок, как шарики подтаявшего мороженого на тарелке.

— Вон он, — сказала Лотта. — Видишь? Это его машина.

Она говорила о синем «плимуте» и зеленоватом доме, скорее, хижине. Я остановился позади «плимута» и выключил зажигание. Где-то рядом лаяла собака. На крыше соседнего дома хлопал лист рубероида. И, конечно, доносился снизу, с невидимого берега, глухой шум волн. Я открыл свою дверь, и тут же из домика вышел Рене и направился к нам.

— Лотти, я ждал вас. Вы задержались, как солнце сегодня. Добро пожаловать! Здравствуйте, мальчики! Comment allez-vous? [1] Все хорошо?

Как всегда, со своими тонкими французскими усиками, жидкими французскими волосами, смазанными бриллиантином — на нас пахнуло им, когда Рене наклонился к пассажирской двери и по-французски, в обе щеки, поцеловал мать.

Алфавит

Похожие книги

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.