Мальчик, которому не больно

Лиханов Альберт Анатольевич

Жанр: Детская проза  Детские    2009 год   Автор: Лиханов Альберт Анатольевич   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Мальчик, которому не больно ( Лиханов Альберт Анатольевич)

Про Ангину

Один раз на меня напала Ангина. Бабушка сто раз спросила меня, не съел ли я лишнего мороженого. Странный человек. Разве бывает мороженое лишним? Да и не ел я никакого мороженого — разве я доберусь до морозильника? Ведь он в холодильнике, под самым его потолком, а холодильник выше взрослого человека.

Бабушка говорила, что Ангина любит жить в мороженом. Ничего себе! И я бы не отказался! Живёшь себе в мороженом, со всех сторон сладко. Ну, наверное, и холодно, но всё же сначала-то сладко!

И вот одна такая Ангина напала на меня, хотя я мороженого не ел. Горло заболело. Я стал говорить шёпотом. Бабушка взяла вату, налила в неё камфорное масло и обвязала компрессом мое горло. Ещё велела молчать. И спать, если хочу.

Про камфорное дерево

Но спать я не хотел. Я лежал в своей комнате и думал о камфорном масле. Бабушка говорила мне, что в Африке растёт камфорное дерево. Наверное, большое. Наверное, с широкими толстыми листьями. Из этих листьев выжимают масло. Оно называется камфорным. Из масла делают компресс и лечат горло. Выпроваживают Ангину.

Я повернулся на бок, смотрел на стенки тумбочки, пытался представить себе Африку, думал о камфорном дереве с толстыми листьями, немножко и про Ангину подумал, спросил ее шёпотом:

— Ну, чего ты ко мне привязалась?

Ангина была белая, как пломбир, в широком кружевном платье — одной рукой по-старинному держалась за край подола, а улыбка у неё была холодная, даже мёрзлая, совсем застывшая, неживая.

Но она молчала и холодно улыбалась.

— Чего ты, чего ты? — спросил я её ещё разок.

Встреча с паучком

А потом я как-то так повернулся и увидел, что между тумбочкой и спинкой моей деревянной кровати растянута паутина, и в ней, в самой в середине, сидит паучок. И глядит на меня.

Сначала я подумал, что он просто как в гамаке качается. Но потом сказал себе, что думаю неправильно. Ведь качаться в гамаке, это значит отдыхать. А паучок не отдыхал. Он притаился и ждал. Он охотился. И смотрел на меня.

Я улыбнулся ему. Сказал, чтобы он меня не боялся. Стал перебирать, о чём он думает.

Наверное, он подумал, зачем я его увидел вообще? Соображает, не враг ли я ему. Может, даже съем? Бр-р! Разве люди едят пауков?

И тут я подумал: но он-то ведь не знает, что я человек. Думает, наверное, что я просто другое животное. И от меня можно всякого ожидать. Тогда я сказал ему:

— Не бойся, пожалуйста.

И ещё спросил:

— Как тебя зовут?

Он не ответил. Тогда я представился ему сам:

— А я Мальчик.

Прибавил:

— Или Мальчишка.

Это так Бабушка меня иногда поддразнивает.

Про ненужные вещи

Когда Бабушка пришла меня проведать, погладить по голове, измерить температуру, напоить горячим молоком, я попросил её принести большое увеличительное стекло. Его подарили папе японские друзья в красивой коробке из тёмно-синего бархата. Ещё в этой коробке лежал бумажный нож — странное создание. Нож был красивый, золотистый, с костяной белой ручкой, но тупой. Им можно разрезать только бумагу. Папа сказал, что в очень давние времена все странички во всякой книге были не то чтобы склеены, а не разрезаны. Их требовалось разрезать ножом — каждую страницу. Для этого изобрели бумажный нож. А к нему полагалась сильная линза, лупа, увеличительное стекло, что одно и то же.

Сейчас все это совершенно ненужные вещи. Так говорила Бабушка. Папа не возражал. Он улыбался и охотно прощал некоторым вещам их ненужность. Он говорил:

— Это напоминание о прошлом. О том, что было.

Прибавлял:

— Японцы — молодцы. Они уважают воспоминания.

Его звали Чок

Бабушка у нас деликатная. Не стала выспрашивать, зачем мне линза. Принесла всю бархатную коробочку. Я её опять рассмотрел. Погладил бархат и так и этак. Потом достал бесполезный нож. Хоть бы попалась мне одна книжка с неразрезанными страницами! А то он так и пролежит всю свою жизнь безработным.

Потом я достал увеличительное стекло. Лупу. Линзу. Оно было в золотистом ободке.

Я повернулся набок и наставил линзу на паучка.

Вот теперь другое дело!

Я разглядел его головку и выпученные глазки. И ножки, торчавшие в стороны.

— Здравствуй, — сказал я ему, и мне показалось, что он легонько кивнул в ответ.

— Я Мальчик, — сказал я ему, — а ты пусть будешь… Чок! Это ведь вторая половинка от слова «паучок». А вторая половинка от слова «мальчик» получается «чик». Выходит, мы с тобой Чок и Чик! Чик и Чок!

Мы с ним рассмеялись. Я-то рассмеялся точно, а он… Ну, мне так показалось.

Какой же он?

Я смотрел, смотрел на паучка сквозь увеличительное стекло, но он не шевелился. Я устал лежать на боку и держать лупу, положил голову на подушку и начал думать про Чока.

Почему он один сидит в своей паутине? Разве не скучно?

Но ведь я тоже один в своей комнате. Приходит Бабушка, но она очень печальная. Всегда вздыхает и говорит мне про неинтересные вещи. Правда, она читает сказки, и это совсем другое дело. Но ведь она почитает-почитает и уйдёт.

Мама прибежит. Она как будто скорый поезд — всегда куда-то и откуда-то. Постоит на станции по имении Мальчик, а ещё чаще — потопчется, постучит каблучками, радостно меня пообнимает, какую-нибудь вкуснятину принесёт, и всё.

Чок-чик-чок-чик отстучат её каблучки. Будто она с нами торопливо прощается.

Бабушка вздохнёт, проговорит что-нибудь маме вслед, например:

— Перпетуум мобиле!

Это значит — вечный двигатель.

Или скажет:

— Куда летишь ты, вечный странник?

Она у нас начитанная. Я ей отвечаю её же словами:

— Но ведь жизнь не останавливается.

Глаза у неё всякий раз округляются. Хотя это её собственные слова, произнесённые ею много раз.

Но вот глаза у неё всегда округляются, она шевелит ногами под стулом, на котором сидит, на ощупь надевает сброшенные тапочки и торопливо уходит.

Я снова один, как Чок в своём гамаке.

Вечером во дворе начинается лёгкая суета. Стучат железные ворота. Слышится речь. Это приехал с работы Папа.

Он умывается и сразу приходит ко мне.

Я заранее улыбаюсь, поднимаю руки, крепко обнимаю его за шею.

— Папа!

Он тихонько поднимает меня с постели, подтягивает мои ноги, спрашивает всегда: «Не больно? Не больно?» — и тихонько крутит меня.

Вернее крутится вместе со мной. И всё шепчет мне в ухо:

— Не больно? Не больно?

Конечно, мне лучше, чем Чоку. К нему ведь никто не приходит.

Мысли о Чоке

Я думал о его родителях. И пришел к выводу, что у паучков они, конечно, где-то есть. Но они исчезли. Чок родился — и всё. Родители ушли. Может, в лес. Может, в дальний угол моей комнаты. Или даже не моей, а бабушкиной. Это как уйти в другое государство.

И родители Чока не навещают. Так у них устроено.

У него и друзей нет.

У меня нет друзей. И ничего. Я не скучаю. По крайней мере про тех троих, которых я знаю, мне и думать неохота.

Мэри, то есть Машку, привела от своих друзей Мама.

Она была беленькая, как спелый одуванчик, такая же круглоголовая. И всё приплясывала с ноги на ногу: то так станет, то этак. Бабушка даже сострила:

— Быть тебе, Маруся, манекенщицей.

— А что? — не удивилась круглоголовая красотка. — Они ведь почти актрисы. Вот только бы мне ножки подлиннее.

Бабушка рассмеялась, а я уставился на Машкины обыкновенные ноги. Куда же подлиннее?

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.