Пастух своих коров

Гордон Гарри Борисович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Пастух своих коров (Гордон Гарри)

Повести

ГОРБАТЫЙ ШАРИК

Быль

Ранним майским утром бабушка Георгиевна боролась, по обыкновению, с коровами. «Хермер» Колька распустил свое стадо. Коровы бесчинствовали — ломали слеги, валили столбы, перли напролом к побегам чеснока, к взрывающему почву сельдерею — мало им медоносного жужжащего луга.

Георгиевна ткнула веслом тупую телку, та отпрянула, но окружали, окружали бабушку остальные, издали с интересом присматривался бык.

Избавление было стремительно и чудесно. Справа за избой чихнуло, заурчало и с гиканьем, подпрыгивая на кочках, выскочило, наконец, нечто маленькое, круглое, горбатое, и очертя голову врезалось в стадо. Оно резко останавливалось, ревело, взрывало землю задними колесами, дрожало всеми фибрами внутреннего сгорания и вновь бросалось вперед. Стадо разбежалось, собралось вновь и медленно пошло к реке, укоризненно покачивая головами.

Ничего удивительного — «Запорожец» как «Запорожец», лет за тридцать, мало ли взбалмошных старичков. За мутным стеклом разглядела Георгиевна темного водителя, а может, и померещилось сослепу.

Странно само его появление. Тверская эта деревня надежно была защищена лесным и болотным бездорожьем, ближайшая дорога была в десяти километрах. Изредка в глухозимье забредал сюда, пошатываясь, леспромхозовский трелевочный трактор.

Так или иначе, моторное это существо, с гордой табличкой «в ремонт» на заднем стекле, прижилось в деревне сразу. Строгий Сан Саныч, подумав, дал ему кличку Шарик.

Шарик был свободен, услужлив и добросовестен. По пятницам и субботам встречал приезжающие моторки на причале, весело развозил по избам сумки и рюкзаки, балансируя, как восточная женщина, нес на голове, вернее на горбу, холодильник, или бочку, или мешки цемента. К бабушке Георгиевне он проникся особо — прибегал доверху набитый сосновыми поленьями, а однажды приволок детскую ванну, полную драгоценного коровьего дерьма — подарок местного аристократа Савки. Коровы теперь редко оккупировали деревню — пробирались вдоль берега, гадили на пляже.

Однажды, отпраздновав День Независимости, в полнолуние, Шарик отчаянно крякнул и отвез купаться сразу семерых пьяных дачников. Сам он, конечно, не купался, но при свете луны казался голым.

Ночевал Шарик в дальнем конце деревни, у калитки. По вечерам в нем пищали дети, рулили, гудели, прижимали носы к лобовому стеклу.

Потом все стихало. Цветы черемухи, или сирени, или липы сыпались на серебристую голову старого запорожца, некоторые скатывались, некоторые оставались. Шарик дремал. Ему снились лошадки.

В середине лета Шарик перенес операцию на сердце. Взамен забарахлившего вконец двигателя вставили ему мотор от «Москвича» — помоложе и помощнее. Почувствовав в себе лишнюю дюжину лошадей, Шарик возгордился. И ничего, что клиренс его опустился до неприличия, ничего, что задние колеса слегка разъехались от тяжести — новое чувство собственного достоинства переполнило его. Он не мог уже гоняться по кочкам за полоумными коровами, да и несолидно — передвигался небрежно, вразвалочку по деревенскому «Бродвею», иногда снисходительно волоча за собой тяжелую лодку-казанку. А однажды утром поразил односельчан, представ перед ними весь — от бампера до бампера — в наклейках радиостанции «Серебряный дождь 100,1 FM». Сан Саныч посмотрел, подумал и сказал: «Новый русский Шарик».

Красные листья осины падали на серебряные наклейки, их тут же сдувало холодным ветром, а некоторые прибивало дождем. Шарик отволок уже все лодки по зимним квартирам и рассеянно бродил на задворках, давя черные грузди. Деревня разъезжалась — бывшие деревенские зимовали теперь в Кимрах или даже в Москве. Оставались только в двух избах — Василий с Машкой да, по соседству, Савка. Под окнами этого самого Савелия, аристократа, и остался на зимовку Шарик, покрытый заботливо брезентовой попоной.

Земля окаменела, река стала в одночасье, а снега не было. Так, припорошило только на ноябрьские.

У Василия совещались. Пенсию задержали уже дней на десять, а жить как-то надо.

— Деньги у меня есть, — признался Савка, — только я, колченогий, за три версты не пойду.

— А кто пойдет? — безучастно спросил Василий, самый старший.

— Хохол мне не даст, — быстро соврала Мария, — я ему задолжала за литровку.

Василий промолчал.

— А ху, — беспечно сказал Савка, — Шарик и поедет.

— А справишься?

— Я не ты, — с расстановкой ответил Савелий. — Я не всю жизнь корову за титьку дергал, я в Кимре механизатором был.

Лед у берега был бугристый, в желтых наплывах, и Шарик не забуксовал ни разу. Отоварившись у Хохла двумя бутылками, они отправились назад. Падал редкий снег, а с запада им в спину заходила бежевая туча, не предвещавшая ничего хорошего. Савелий радовался, что вроде обошлось, что сидел за баранкой будто вчера, что мастерство не пропьешь…

Навстречу неторопливо ехал черный «Лэнд Ровер».

— Джип, твою мать, — подумал Шарик. — Козел ментовский, перекрашенный.

Джип, поравнявшись, скосил фары. Фыркнув, Шарик остановился и при всех Савкиных стараниях не издал больше ни звука. Савка задумался. До дома версты две, за час можно добраться, но — ветер усиливается, туча над головой — быть бурану. Тут без бутылки не разберешься. Савелий привычно прикусил фольгу пробки. Конечно, нехорошо — ждут Васька с Машкой. Вот и поехали бы сами. «Да кто он такой, — возмутился Савка. — Он всего-навсего Кузнецов, а я Ручонкин!» После ста граммов стало хорошо.

— Зачем? — громко спрашивал Савка и замолкал, не понимая вопроса.

Почтальон Катя досадовала, что не сможет завернуть к Хохлу. Метель разыгрывалась, лошадь устала, темнеть скоро начнет, отвезет пенсию — и напрямик, в Кокариху. А хорошо бы, с устатку. Что-то чернело впереди. Савелий до пояса вывалился из открывшейся дверцы, шапка лежала на снегу, припорошенная уже наполовину. Выхваченный подмышки, Савка мотнул головой и грозно спросил: «Зачем?» В кармане телогрейки торчала бутылка. Катерина, нисколько не сомневаясь, положила ее в почтальонскую сумку. Это был законный трофей. А этот черт — сгорит когда-нибудь, если не замерзнет. Подсев, Катя с трудом закинула легкого Савку поперек седла. Шарик прощально скрипнул дверью.

— Так я и знал, — сокрушался Василий, — и выжрал все, и машину загубил.

— Хоть бы что оставил, — мельком поглядев на Катерину, причитала Мария.

— Растереть бы его, вон, почернел весь.

— У меня есть, — сказала Катя, — я к Хохлу заезжала. Думала…

Растертый Савка постанывал на полу под телогрейками.

— Куда ты поедешь в ночь-то — вон пурга, не приведи Господи, а коня к корове поставим.

Под грибы водка пролетела незаметно.

— А жалко Шарика, — вздохнул Василий. — Хороший был, хоть и дурной.

Метель не утихала четыре дня. Савка тосковал и побаивался.

— В случае чего, — просил он Василия, — ты скажи — это он сам.

— Баран ты Савка, баран, — качал головой Василий. — Механизатор!

Успокоились на том, что глубина там — метр, полтора от силы. Провалится по весне и никуда не денется, выкатим, мужиков соберем…

В конце марта пятнами пошла река, почернела. К середине апреля проплывали небольшие, одинокие льдины. Шарика на месте не оказалось. Кто-то предположил, что унесло его на льдине в Волгу, вниз по матушке, в теплые края, но это была заведомая чушь, ее даже не оспаривали. И еще — нашлись очевидцы, один, второй, третий, которые своими глазами видели, вот ей-Богу — один в Миглощах, другой в Селищах, третий в Сволощах — видели своими глазами: стоял Шарик, уткнувшись в калитку возле заколоченного дома, и временами тихонько бибикал…

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.