Ближе к истине

Ротов Виктор Семенович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Ближе к истине (Ротов Виктор)

В данной книге широко представлена публицистика известного русского писателя Виктора Ротова. В основном — это реакция художника на события последних десяти лет. На так называемую «горбостройку» и на разрушительные, преступные реформы, которые разорили и унизили великую державу перед всем миром. Россия превратилась в экспериментальную площадку дерьмократического криминального разгула. Кончилось тем, что вседержавное пугало, воздвигнутое демократами над Россией, с позором ретировалось в небытие со слезами покаяния. Но нам- то от этого не легче. Мы ютимся теперь на развалинах Российского Дома. Демократы притащили нас на край пропасти. Еще одно усилие их, и мы полетели бы в бездну. Но… Благодарение Богу! Русский народ, похоже, изловчился, собрался с духом и выбирается из охлократической трясины.

Кто живет и мыслит, тот не может оставаться в стороне от этой ловко замаскированной схватки. Все, в ком совесть жива и не сломлен патриотический дух, подняли свой голос против русофобствующих прохиндеев. Поднимается могучая волна общественного самосознания, чтоб смести эту грязную прохиндиаду, пригвоздить к позорному столбу.

Сборник публицистических выступлений Виктора Ротова — своеобразный творческий отчет о своем отношении к этой прохиндиаде. Разбросанные по страницам периодических изданий в разное время, а теперь собранные под одной обложкой, бескомпромиссные статьи его, открывающие широкую панораму народной жизни в условиях так называемых реформ, целая галерея людей труда; годы военного времени и жизни в условиях послевоенной разрухи, выступления на общественно-политические темы — делают книгу яркой, острой и злободневной.

ОЧЕРКИ

Памяти мамы,

Марии Григорьевны Ротовой,

посвящаю.

КУДА УХОДЯТ РОДНИКИ

(Автобиографический калейдоскоп)

…Выхожу я из дому пораньше, до восхода солнца, пока не поднялась жара. Полквартала вверх по улице Кольцовской, потом сворачиваю к Мефодиевскому рынку. У рынка поворачиваю на улицу Кирова — она меня и выводит на окраину города. Улица кончается, и начинается тропа, которая ведет по склону горы до самого Красовского перевала.

Пока иду по этой тропе, солнца не видно, оно справа за горой, по склону которой я иду. Ломаная тень от нее вычерчивается на противоположном, через балку склоне. По мере того как встает солнце — тень на той стороне сползает в ущелье, а освещенный склон блекнет, как бы тает в золотых лучах. На склонах в балке, в зеленых зарослях кустарника держи — дерева и молодого сосняка «кипит» невидимая глазу разноголосая птичья жизнь…

Виктор Ротов

На перевале уже солнечно, просторно и… пустынно. На широком крутом склоне Лысой, что слева, — ни деревца. Только травы да скорбный ковыль колышется под ветром. На том краю склона, под лесом, виднеется памятник, выкрашенный в аквамариновый цвет (цвет морской волны).

Своей огромной вогнутой чашей склон обращен к востоку и похож на радар, следящий за ходом солнца, а может, и накапливающий его. Потому что все здесь, от малой былинки до коршуна в поднебесье, чувствуется, пропитано его теплом и энергией. И я попадаю под действие этой солнечной энергии — почти ощущая, как она согревает меня и наполняет каким-то особым состоянием: на душе беспричинная радость и гордость, и слегка кружится голова. Величавая пустынность склона завораживает, заколдовывает, пробуждает какие-то высокие чувства и мысли. Я смотрю в глубину склона, улавливаю аромат пахучего разнотравья, и душа моя ликует. Во мне просыпается некое особое восприятие этого живого, солнечного, сдержанного ненаглядья.

Не видима, но ощутима скрытая бурная жизнь вокруг: улавливаю заливчатое пение жаворонка, тонкое чиликание синичек, восторженное тенькание пеночек, шорох мышей и ящериц. А краем глаза вижу тень коршуна, кружащего в поднебесье. Расслаблены мои нервы, обострено восприятие. Я чувствую щекой тончайшие струйки теплого воздуха, несущие запахи цветов и разнотравья. Я целиком в мироощущении, в неких милых пределах, переключаюсь с приземленных жизненных забот и тревог на высшее созерцательное восприятие мира.

Вот уже другими глазами вижу и город внизу: он мне кажется этаким чудищем, жадно припавшим к бледному морю. Море подернуто легкой серебристой дымкой: это отраженные и увязнувшие в испарениях лучи солнца. Город вроде не далекий и весь на виду. И в то же время не близкий — вон аж где! Внизу. На какое-то мгновение мне даже кажется, что это не город в понимании места средоточия обитания людей, а гробница, которую упорно мастерят себе люди.

Пораженный этой мыслью, бросаю на мягкий ковер прошлогодних трав прихваченную с собой фуфаечку, которой меня всегда снабжает мама, сажусь и блаженствую в созерцании. Надо мной, кажется, рукой подать, пробегают облачка в синеве неба. Из ущелья и от корявого лесочка, что мнется справа от меня, веет прохладой. От нежноголубого пятнышка памятника с красной звездочкой струятся в душу легкокрылые воспоминания. Перевожу взгляд вдаль, на горные «волны», поросшие лесом, уходящие зеленым морем к горизонту, и вижу среди них голубой «осколок» водной глади, покалывающий глаза отраженными лучами солнца — это Неберджаевское водохранилище, утоляющее жажду портового города. Когда-то мы там рыбачили с племянниками Колей и Вовой.

Красота необозримая и, кажется, необоримая. И не верится в хрупкость природы, о которой наконец забеспокоились во всем мире. Мне все-таки кажется, что она вечна и бесконечна, а силы, наступающие на нее, — ничтожны.

Пока наслаждаюсь красотой и витаю мысленно в сферах высоких мыслей, — за это время отдышусь, отдохну, лежа на фуфаечке, под которой мягко стелется прошлогодняя травка; нагляжусь в синеву неба, подернутую золотой дымкой. Потом пойду к обелиску — памятнику бойцу Григорию Евсееву — месту нашего семейного палом — са

ничества. Он единственный здесь «оживляет» пустынный склон. Словно магнит притягивает всех, кто идет через перевал. Редко кто пройдет мимо, не свернет с тропы и не поднимется туда, чтоб — постоять возле, возложить цветы. Мы установили его с зятем Павлом Васильевичем (Пашей) в честь солдата, погибшего здесь, по моему роману «Памятник». Он погиб при выполнении задания командования, разыскивая девушку, бежавшую из оккупированного Новороссийска. Эпизод придуманный. Но придуманный не на голом, как говорится, месте: именно здесь, на этом самом месте, мы, мальчишки, нашли в октябре 1943 года небольшую воронку и останки нашего солдата: части тела, еще не истлевшие до конца, лоскуты от гимнастерки, покореженный автомат с расщепленным прикладом и помятый диск. Видно, солдат по какой-то причине подорвал себя гранатой. В романе я попытался воссоздать картину его гибели: в неравном бою он израсходовал патроны и когда понял, что выхода нет, — подорвал себя. Ему мы и поставили памятник. Сделали надпись: «Здесь геройски погиб боец Григорий Евсеев. Помним всю жизнь и вечно…»

Этот памятник сварили из толстого железа на заводе «Красный двигатель», а потом Паша на горбу затащил его на перевал. Мы вкопали его поглубже и выложили надгробие из камней. Теперь к нему подходят все, а школьники носят цветы и флажки.

Я всякий раз восхищаюсь Пашей: и как он втащил такую тяжесть на перевал?

По «малому маршруту», на Красовский перевал и к памятнику, я хожу, когда бываю в гостях у мамы. А езжу я к ней каждый год на первомайские праздники в течение вот уже двадцати лет. В мае яростно пробуждается природа — много цветов, зелени, распускаются листья на деревьях, а всякая живность озабочена продолжением рода; воздух наполнен таким разнообразием ароматов, такой возбуждающей силой, что не сидится дома. Я принял на себя обет — ходить в горы: если мои ноги вынесут’ меня на перевал майской весной, то значит, я еще относительно здоров, значит, «мотор» еще тянет, и я «на дистанции».

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.