Семейный экипаж

Романовский Станислав Тимофеевич

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Семейный экипаж (Романовский Станислав)

Глава первая

ОТ АДАМА

Голос орла-могильника походил на лай собаки: «Тъяф! Тъяф!»

Сам он из-за старости был не тёмным, а серым, как золой осыпанным, и круглая «шапочка» на темени смотрелась серебряной. Но глаза его по-прежнему наливались янтарным светом, когда орёл с немыслимой высоты видел суслика, что таился в ковылях, или выводок утят на степном озере, чьи берега были белы от соли.

Он жил на свете много-много лет [1] и помнил степь нераспаханной, когда по ней — по брюхо в шёлковых травах! — паслись атласно-карие литые лошади, а в их фиолетовых глазах играла воля-волюшка.

Он ещё застал то время, когда в округе свистели стрелы, оперённые лебяжьими перьями.

Тогда много воинов с червонными щитами осталось лежать в степи. Их подобрали товарищи и похоронили на кургане… Кроме одного, забытого в полыни. Он лежал лицом вниз в шлеме, в кольчуге, в кожаных рукавицах с металлическими нарукавниками, и орёл с орлицей прыгали по нему, пытаясь расклевать стальную оболочку:

«Тъяф! Тъяф!»

Всё-таки витязь встал, прихрамывая побрёл к реке, отмахиваясь от птиц, захмелевших от красной крови его, что родничками просачивалась сквозь ячеи кольчуги. Он припал к воде, напился досыта, крикнул и не услышал своего голоса:

— Люди-ии!..

Девушка — откуда она взялась? — в одну руку дала ему пастушеский батог, другую положила себе на спину и повела воина в селение своих отцов. А птицы покружились над живыми и улетели с обиженным:

«Тъяф! Тъяф!»

Плосколицые бабы-берегини, вырезанные из белого камня, смотрели на живых задумчивыми очами. Время и ветры отшлифовали их щёки и животы до смуглого телесного блеска, и девушка, сгибаясь под тяжестью спутника, говорила им нечто благоговейное, ибо это были могилы её предков, и просила у них помощи:

— Дайте мне силы до дому его довести.

По пути витязь то и дело дотрагивался до кожаного кисета на поясе: тут ли он?

— Табак? — спросил а девушка.

Раненый ответил по слогам:

— Зёр-ныш-ко!

Позднее орёл увидел витязя без кольчуги и шлема. В чистой рубахе с закатанными рукавами, с открытой ветру головой, он шёл за плугом, впряжённым в литую карюю лошадь, и пел. А вслед за ним тянулась чёрная, жирная, всвал полоса земли. Вдоль неё бежали дети, мал мала меньше, и шла женщина.

Как ты переменилась, степь!

Куда-то делись табуны тёмно-карих лошадей. Да и были ли они?..

Потеснились к обочинам дорог струистые ковыли, полынь и многоглазый воитель-татарник в жёстких малиновых башлыках… Вместо них но всей степи встали хлеба, да так плотно, колос к колосу, что не всякая птица-перепел выберется из них па белый свет: запутается в стеблях. И летит старый орёл до добычи, зерном вскормленной, росой вспоенной:

«Тъяф! Тъяф!»

Сладка добыча, да с годами стала горчить. У старого орла умерла орлица, и вторую семью он не завёл: поздно. Своё просторное гнездо из сучьев он уступил молодой орлиной чете, а сам ночует без гнезда на той же лиственнице, поскольку других больших деревьев в степи нет.

Старый орёл постоянно болеет. Ест он мало, а воды пьёт много. Сегодня он полетел было на реку утолить жажду, но до реки не дотянул. Он увидел под собой такыр — глинистую землю, от жары растресканную на плитки с загнутыми краями, словно на плошки или на блюдца. В них с утра собралась роса. Орёл опустился перед плошкой и принялся пить, закатывая глаза от старости.

Он не увидел и не услышал, как спереди к нему подошёл Нурлан — мальчик лет шести — и стал смотреть, как старая птица пьёт росу из глиняной плошки. Когда орёл близко увидел человека, он несколько сконфузился и ворохнул крыльями, чтобы улететь, но не улетел, потому что человек был без оружия и к тому же не выше его ростом.

Орёл разглядывал мальчика, его чёрные-пречёрные глаза под округлыми бровями, загорелые, как в коричневых перчатках, ладони и белые плечи, алый рот, в котором не хватало половины зубов… В чёрных-пречёрных глазах жила Душа мальчика, таинственная и бесстрашная. Это орёл понял сразу, что Душа у мальчика бесстрашная, и не потому ли робел перед ним?

От орла пахло птичником, который давно не проветривали, и, слыша запах неопрятной от дряхлости птицы, мальчик вежливо чихнул, на что орёл несколько подался назад и пробормотал:

«Тъяф…»

И глаза у него стали закатываться от старости, уходить под веки, и мальчик, угадывая в нём Душу, таинственную, как у себя самого, только натруженную временем, попросил:

— Скажи ещё чего-нибудь.

Старый орёл подбоченился, выпятил грудь, всё ещё достаточно широкую, вскинул голову, а глаза от воспоминаний налились янтарным светом.

Самое время состояться беседе, но вдруг орёл взмахнул крыльями, и, превозмогая боль от резкого движения и почти теряя сознание от этой боли, он поднялся в воздух и полетел: ему почудилось, что по степи идёт человек с ружьём.

А мальчик постоял, подождал и, когда орёл пропал из виду, побежал вдоль такыра к саду. На бегу он наказывал себе: не забыть во всех подробностях рассказать дедушке про встречу с орлом.

Мальчик был родом из степного посёлка, куда в незапамятные времена девушка вывела с поля битвы раненого витязя. В этом посёлке, как повсюду на широкой нашей земле, в дружбе и согласии живут и работают русские, украинцы, казахи — дети разных народов. Посёлок этот зовут Адамовка. Одни говорят — по фамилии известного землемера. Другие — по имени Адам; в древних сказаниях — первый человек на земле…

Глава вторая

ДЕДУШКА

Дедушка ходит по саду и, качая бритой головой, осматривает груши и яблони.

Вообще-то он не дедушка, а прапрадедушка, но так его никто не зовёт: очень длинно.

Запыхавшись, Нурлан спрашивает:

— Ты поесть не забыл?

— Чай пил, — отвечает дедушка, достаёт из кармана грушу, носовым платком протирает её до блеска и подаёт праправнуку.

— Начальники приходили, — говорит дедушка и надолго замолкает.

Нурлан рассматривает бело-золотую тяжёлую грушу, и ноздри его, раздуваясь, слышат её медовый, как на пасеке, запах. Груша эта прошлогодняя, и, пролежав зиму в соломе, в заветной дедушкиной спрятке, она вылежалась, выспалась, вытомилась и в яркости сохранила все соки степи и солнца, словно только что сорвана с райского дерева. Зажмурившись, мальчик вонзает зубы в сладостную мякоть и слышит несколько нетерпеливый голос дедушки:

— Начальники приходили.

— Большие начальники? — спрашивает Нурлан.

— Очень большие, — качает головой дедушка.

Нурлан съедает грушу и интересуется:

— Строгие начальники?

— Очень строгие, — уважительно говорит дедушка. — Начальники всегда строгие.

— О-о-о, — многозначительно тянет Нурлан в надежде, что у дедушки найдётся для него ещё одна груша.

— Начальники приходили и писали на бумаге, — рассказывает дедушка. — Они спрашивали меня: «Ольмэз-ага, будешь продавать народу груши и яблоки?»

«Не буду».

«Почему?»

«Я их буду отдавать бесплатно. Я старый человек и с собой в дорогу ничего не возьму».

«Почему не возьмёшь?»

«Там всё есть!

«Ладно ли ты делаешь, Ольмэз-ага? — шибко сердились начальники. — В гражданскую войну тебя ранило на Лысых горах, и ты не ушёл из окопов. Разве мы тебя не любим? У совхоза деньги есть, и ему не в убыток заплатить тебе за груши и яблоки».

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.