Итальянец Замчалов

Крюков Федор Дмитриевич

Жанр: Русская классическая проза  Проза    Автор: Крюков Федор Дмитриевич   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

I

— Это вот у нас — итальянец…

Есаул с легкой усмешкой кивнул подбородком в сторону плотного казака с голо-остриженной головой клином. «Итальянец» стоял, как полагается по команде «смирно»: руки по швам, и узкими степными глазами «ел» начальника.

Сухощавое бронзовое лицо его, с широкими скулами, редкая русая бородка кучкой, жидкие усы вниз, маленькие степные глазки, зоркие и простодушные, — все было скорее признаком отдаленного монгольского корня, чем намеком на потомство от римлян. И от здоровенной груди, широко развернутых бочковатых плеч, от всего склада крепкой фигуры, наконец, от лохматой коричневой папахи в руке веяло типично-казацким, степным, крепким, — таким, какого в старых нациях днем с огнем не найдешь. Почему же итальянец?

— В самом деле итальянец?

— Никак нет, вашсокобродь…

— Кто же? Станичник?

— Точно так: казак Ессентукской станицы Замчалов.

— Но почему итальянец?

— А это у нас вроде смеху… шутейно… прозвание такое дали…

Он бросил осторожный взгляд в сторону есаула, говорившего с подпрапорщиком, и понизил голос:

— Был я действительно как бы сказать невольником… то есть в плену… в Австрии, в городе З. И оттуда мог уходом уйтить в Италию… Ну, вот через это самое и пошел за итальянца…

Близкое присутствие начальства немножко стесняло Замчалова. Я, человек штатский, временно одетый в военную форму, не очень твердо знал правила военного кодекса, но чувствовал, что «итальянцу», как нижнему чину, так и полагается, — глядеть глазами в сторону начальника, наблюдать стойку, отвечать только на вопросы и не распространяться. Значит, по душам не разговоришься.

Отошел.

Немножко позже встретился он мне в еловой аллее старого панского парка, — шел с котелком картошки. Почтительно принимая от меня папиросу, он очень охотно вернулся к вопросу о своем итальянском прозвании.

— Это дело, если рассказывать, то целая библия! — говорил он, деликатно пряча в широкую темную горсть закуренную папиросу. — Я вам с самого начала доложу, вашсокобродь…

И начал рассказывать именно с начала, — с истории своего пленения. Не без горечи он вспоминал, как их, восьмерых казаков, увлекшихся поиском, в одном селении за Карпатами окружил гусарский эскадрон мадьяр. Двоим лишь удалось ускакать.

— Лошади были посвежей, — недавно пришли в добавки, — пояснил Замчалов. — А у нас лошаденки были худые. У меня, правда, маштак твердый, тело держал не плохо, ну, — чижол… Меня, во-первых, они и могли догнать.

— Сразу взяли?

— Никак нет, — я отбивался. В первый раз вдарил, — осечка… Ну, один-таки достал меня шашкой по руке, палец порезал, — шашки у них тупые. Я патрон выкинул, достал другой, вдарил, — ссадил его с коня. А ко-онь!.. — с восхищением протянул Замчалов, медленно покрутив головой. — Ухвати я тогда этого коня, — ушел бы! Ей-богу, ушел бы… Не успел: огарнули кругом [1] , шашками по плечам лупят… Достать как следует не могли, оттого не поранили. Болеть после этого дюже болели плечи, а раны не оказалось…

— Ну, свалили они меня, на земи [2] еще били. Думал, конец, — живым не оставят… Нет, — повели в штаб. В штабе я спрашиваю у переводчика: ушли, мол, мои товарищи? Не знает. Уж после я услыхал: двое ушли, пятерых взяли. Стал просить, чтобы меня к ним отправили, — нет, не уважают. Посадили меня в вагон, повезли. Везли-везли… привезли в З.

Слегка отвернувшись в сторону, Замчалов раза два затянулся, выпустил дым вверх и продолжал:

— Первым долгом разузнаю у землячков: как, мол, крепко ли стерегут и в какую сторону Россия должна быть. «Стерегут, мол, так себе, — уйтить очень свободно, да куда сунешься-то? Горы кругом, скалы, щели… Угадай, какой щелью пойтить? А Россия, мол, далеко, — через всю австрийскую землю иттить. Слободнее же подержать стрелебию на Италию [3] , а оттуда морями добираться до России»…

— Был у одного землячка плант… карта. Ну, я по карте не очень понятлив, а он — молоток! «Это вот, — говорит, — земля Италия, а это — Швейцария, а это — от З. железные дороги идут: в левую руку — на Италию, направо — в Швейцарию». Вот близу железной дороги и надо держаться, а то, мол, в этих горах и пропасть дешево стоит. Уходили, мол, тут человек несколько. Полазиют, полазиют в горах, — идут в селение: берите, мол, нас, мы — пленные. Ну, и назад. А тут их за наказание к столбу подвешивают, — за руки, за ноги, — висит, пока не посинеет. Посинеет, — тогда снимают… Тоже — не мед…

— Я говорю: не могу выносить неволи, а уж там — во что Бог ни хлыснет… [4] а уйтить уйду!.. Стал его склонять: он — по планту, а я к горам несколько привычен. Сомневается. «Пропадем, — говорит, — мы в этих шпилях. Опять же — зима. Февраля хоть месяца надо дождаться». Ладно, будь по-твоему: подожду до февраля месяца, только — твердое ли слово твое? — «Мое, — говорит, — слово — олово, — гнется, но не ломается»… [5]

Замчалов усмехнулся чуть заметно, сопнул носом. В глазах на мгновение вспыхнула веселая искорка и тотчас же погасла.

— Я, понятное дело, присматриваюсь, — продолжал он, нагибаясь к горсти с папиросой и торопливо дернув разок-другой, — как порядок, какая огорожа, какие часовые. Огорожа — колючая проволока, но уйтить можно: кое-где выбиты ямки, подрыть немножко, — и под проволокой пролезешь. Можно и через крышу, но крыша на бараках — бумажная, плохо держит. Опять — электричество, — светло. Но бывает ночами и туман, вроде как изморось, тогда половчей для ухода. Часовые — со всех четырех сторон. Ходят, перекликаются: проверка, не спит ли, мол, какой. Это — тоже нам под палец [6] : раз он голос подает, то знаешь, в какой он стороне. Значит, дождаться, когда отойдет к концу, и — лезь…

— Справил я себе пинжак, шляпу: в Италию иттить — надо, чтобы на тальянца и смахивать видом… Подошел февраль месяц.

— Пойдем, говорю, земляк… Он было и не с охотой: «да как мы, куда? Языка не знаем… то, се»… Как, говорю, не знаем: морген знаешь? «Морген знаю». — Ну, больше ничего и не потребуется: снял шляпу, «морген» — и шагай себе дальше, притворись глухим… — «Пропадем мы с голоду», — говорит. Вижу: крутится. — Ну, продай мне плант, — говорю. Не продает: самому, говорит, может потребоваться… Ходил-ходил я округ него. Ну, кое-как, абы как, а уговорил: дождались туманной ночи, — ушли…

Замчалов помолчал с минутку, докурил папиросу, потрогал картошки в котелке, слегка покашлял, припоминая или соображая что-то. Потом продолжал:

— Нужды, действительно, мы тут зачерпнули через край… Главное дело, близ дороги держаться никак нельзя: дадут знать, что бежавшие, — нашего брата сейчас смикитят [7] . Спросят: кто такие? «Тальянцы». А окромя «морген» и разговору не знаем. Пошли по шпилям. А на горах, — снег, холодно. Опять провьянт доели, силами обнищали [8] , ноги никак не несут. И купить где? Хлеба там нет, за десять целковых фунта не продадут, — где уж там!.. Окончательно выбились из сил на шестой день. Товарищ мой говорит: «Как хочешь, Замчалов, я больше не могу»… Я говорю: «Постой, чего ты заробел? Мы теперь к дороге должны спуститься: где-нибудь у станции заляжем, дождемся поезда, на ходу вскочим и на крышу вагона. Только бы не ошибиться, мол, попасть на правильное стремя, — в Италию, а не в Швейцарию»…

— Уговорил. Спустились к дороге, дошли до станции, легли за кучкой рельсов. А хо-олод! И два дня не евши, — маковой росинки во рту не было… Подошел поезд, — от электричества до того светло, никак нельзя выйтить: вот — жандарм, вот — люди ходят, все видать… Нет, — не сядешь. Отползли маленько подальше, — куча щепок лежала, — за кучу. Товарищ окончательно упал духом. «Пойду объявлюсь, — говорит. — Мочи нет больше страдать»… — Что ты, говорю, чудак ты этакой! Пройдем вон на закругление, на закруглении поезд должен тихо иттить, — мы на ходу вскочим, никто не увидит… «Окончательно не желаю!» — Ну, дай мне плант по крайней мере. — «И планту не дам. Пойдем к жандарму». — Да чудак ты, говорю, этакой! рази жандарм меня возьмет? Я молитву знаю, — никогда меня жандарм не возьмет… Пока проспорили, — поезд ушел. Досада меня взяла, — стал я его ругать. И он осерчал: встал, на станцию пошел, — объявляться. «Ну, черт с тобой, — думаю, — какой же ты есть товарищ!» Остался один, зарылся в щепки от холода. Гляжу: через малое время идет назад мой Иван. — Ты чего же? — «Не берут, — говорит, — не верят»… — Вот видишь, — говорю, — я молитву знаю. И не возьмут!.. Полежал-полежал он со мной в щепках: «нет, — говорит, — замерзну я тут, — пойду опять»… Ушел. И больше уж не вернулся…

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.