Санскрит во льдах, или возвращение из Офира

Мильдон Валерий Ильич

Серия: Российские Пропилеи [0]
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Санскрит во льдах, или возвращение из Офира (Мильдон Валерий)

Предисловие

Жене Ирине, детям Кате, Коле

Это сочинение — своего рода развитие идей книги «Открылась бездна… Образы места и времени в классической русской драме» (М., 1992). Там предметом была драма в контексте русской литературы XIX и XX в. И здесь литературная утопия рассматривается как явление отечественной беллетристики. Изучение утопии — разновидность исследования топохронологии. В первой книге я обнаружил, что в отличие от западноевропейской литературы русской свойственно преобладание образов места над образами времени. В нашей словесности, как выяснилось, художественное место имеет такую силу, что любыми хронологическими значениями можно пренебречь.

Художественная топология позволяет проникнуть в те слои представлений человека о мире (чаще всего самим человеком не осознаваемые), которые непроницаемы (или с меньшими результатами проницаемы) для иных аналитических средств. В первой книге речь шла о характеристиках некоего существующего, реальногоместа, топоса;здесь разговор пойдет о месте несуществующем, утопосе,и проблема бытия будет рассмотрена словно «с изнанки».

Понятие «утопия» имеет два смысла: «место, которого нет» (utopos) и «благое место» (eutopos). По давней традиции, вольно или невольно, оба смысла соединились: этого нет здесь, ибо оно слишком хорошо, но потому и притягивает. Как бы то ни было, имеется в виду некое несуществующее место. Изображение русской литературой небывалого места и составит предмет анализа. Предстоит, следовательно, заняться некоторыми чертами национального воображения, устойчивыми или переменными — выяснится. Ради большей отчетливости в определении упомянутых черт нужно будет сопоставить их с аналогичными чертами западноевропейских и восточных (например, арабских, китайских) утопий.

В качестве литературного жанра утопия существует едва ли не столько же, сколько сама история. Вероятно, нет эпохи, литературы без утопии. Поэтому, оставаясь специфическим жанром художественного творчества, она вместе с тем выражает какие-то устойчивые представления сознания, а не одно увлечение литературной новинкой. Когда пробуют объяснить возникновение утопии недовольством сиюминутной жизнью, исходят из достоверных причин, однако рассудим: постоянство утопий не есть ли знак того, что подобное недовольство всегда свойственно человеку; что его не устраивает сама жизнь, а не ее исторические воплощения?

Конечно, хочет или нет автор, его работа продиктована переживаниями нашего времени — нечего скрывать. Я даже думаю, что, сказав об этом, даю повод вернее и глубже прочесть мой текст, потому что читатель, предупрежденный заранее, не исключено, попробует примерить на себя содержание книги, т. е. оглядеть свое сознание. Пока оно не изменится, не изменится и мир, хотя давным — давно известно, что и обратное утверждение справедливо. Правда, мир мы уже пробовали изменить.

Глава 1. Здешний Град (долитературная утопия)

Долитературная означает в основном фольклорная: легенды, сказания, духовные стихи, предшествующие профессиональной литературе или бытующие одновременно с ней. «Есть что-то романтическое в расколе — потому так привлекал раскол русских романтиков и декадентов<…>Раскол можно назвать социально — апокалиптической утопией<…>Мечта раскола была о здешнем Граде, о граде земном…» [1] .

Замечен важный признак не только раскольничьего, но русского утопизма, русского сознания: превратить небывалое (выдуманное, пригрезившееся) в конкретную реальность; осуществить утопию, которая принципиально неосуществима, если верно допущение, что она выражает экзистенциальное несогласие человека с бытием. В случае же реализации утопии, стань это возможным, не просто исполняется некий проект, но меняются субстанциональные условия жизни людей, сам человек делается другим.

Психо- и гносеологические предпосылки утопии уходят в те слои человеческой натуры, где возникают многообразные формы магических представлений. Утопия — та же магия: благое (вымышленное) место наделяется свойствами, каких нет у окружающего. Только потому, что эти свойства воображаемы, они могут (таково магическое условие) сделаться действительными. Стоит подумать,и мыслимое воплотится. Вероятно, этим вызвано то, что грядущее (место, которого нет) наделялось признаками, свойственными теперешней жизни (месту, которое есть). Это место не понималось другим,в нем лишь устранялись дефекты, в соответствии с магической практикой.

В «Житии Андрея Юродивого» о судьбах мира говорилось в таких выражениях: «В последам дни воставит Господь Бог царя от нищеты».Он «воставит церкви святых и созиждет сокрушенна алтаря, и ни будет к тому тяжа, ни будет обидящаго ни обидимаго<…>, да начнут не творити блуда, и боляром своим, творящим безакониа, сотворит показнь и на смерть предаст…» [2] .

Полагают, этот Андрей жил в Византии в X веке, его греческое житие составили в конце X в., на славянский язык перевели в конце XI или в начале XII в., и с тех пор оно пользуется известностью [3] .

Приведу выдержку из документа, связь которого с упомянутым «Житием» маловероятна, — с манифестом Е. И. Пугачева от 28 июля 1774 г., объявленным «во всенародное известие жителей города Саранска и его округи»:

«А как ныне имя наше властию всевышней десницы в России процветает, того ради повелеваем сим нашим имянным указом: кои прежде были дворяне в своих поместьях и вотчинах, — оных противников нашей власти и возмутителей империи и разорителей крестьян, всячески стараясь ловить, казнить и вешать, и поступать равным образом так, как они, не имея в себе малейшего христианства, чинили с вами, крестьянами. По истреблениикоторых противников злодеев — дворян всякой может восчувствовать тишину и спокойную жизнь, коя до века продолжатца будет». [4]

Мысль та же, что в «Житии Андрея»: «Поступать так, как они чинили с вами». Структура сознания и потому существования остается нетронутой: сохранены царь, богатые, нищие; но царь — от нищеты, богаты же те, кто прежде бедствовал. В одном из документов русского революционного народничества, пропагандистской «Сказке дяди Филата», изображено, согласно комментариям О. Б. Алексеевой, «утопическое будущее общество» [5] , — там попадаются стихи:

Уж не месяц это светится, Да не пташечки заливаются. Светит счастие мужицкое, Царство наше нарождается…

Герой спрашивает: «Да что же это, братцы, за житье за райское?» Ему отвечают: «Мужицкое царство,и больше ничего» [6] .

Новая жизнь воображается в формах старой. Авторам проекта невдомек, что «мужицкое царство» сохранит несправедливость, свойственную царству,хотя, разумеется, царить будут другие. Именно такую ситуацию воспроизвели Ю. Олеша в «Трех толстяках» (1924) и М. Козырев в «Ленинграде» (1925). Сознание остается прежним, а потому и отношения. Дело, видно, не только в новых экономических условиях, но и в сознании, которое не находится в прямой связи с материальным бытием, — вот почему проблема иного грядущего есть и проблема иного сознания. Старому не придет на ум идея действительно нового порядка. Вероятно, этим вызвано не сформулированное убеждение: все дело в людях, и если одних заменить другими (вместо царя богатых поставить царя нищих), то и жизнь станет другой.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.