+35° Приключения двух друзей в жаркой степи (Плюс тридцать пять градусов)

Квин Лев Израилевич

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
+35° Приключения двух друзей в жаркой степи (Плюс тридцать пять градусов) (Квин Лев)

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Мы сидели в купе уже, наверное, целых полчаса. Мама, расстроенная, готовая каждую минуту заплакать, торопливо втолковывала мне напоследок, что такое хорошо и что такое плохо, с кем я должен и с кем не должен дружить. Папа смотрел в окно, изредка оборачиваясь и подмигивая сочувственно: терпи, брат, ничего не поделаешь! Катька, моя младшая сестренка, прыгала, как белка, с полки на полку и тоненько тянула свою очередную нескладуху — она их пекла, как блины, по дюжине в минуту:

Мы уезжаем к морю, А Толька остается дома. Мы будем купаться в море, А Толька пусть ходит грязным…

В другое время я бы ей показал грязного Тольку. А сейчас… Что я мог сейчас сделать? Вот только проворчать негромко:

— Как дам…

— Что? — удивленно спросила мама.

— Я… я не тебе… Я про свое.

— Он про свое! Я с ним говорю, как со взрослым, сознательным человеком, а он сидит и думает про свое!.. Третий раз тебя спрашиваю: где ключ от квартиры?

— А, ключ! Тут. — Я хлопнул себя по левому карману брюк.

— А деньги?

— Тут. — Я хлопнул по правому карману и сразу же вспомнил: — Ой, я их дома оставил!

— Вот! — мама повернулась к пале. — Ты слышал, Женя?

— Ничего страшного.

— Он их потерял — неужели не понимаешь?

— Ничего не потерял, — сказал я. — В кухне лежат, на столе.

Папа полез за бумажником.

— На тебе еще пять рублей. На случай, если все-таки потерял.

Он подмигнул мне и чуть заметно улыбнулся. Я тоже улыбнулся осторожно, так, чтобы мама не заметила. Ну папка! Он еще дома хотел мне сразу дать пятнадцать, но мама не разрешила, сказала, что не надо, меня баловать, хватит и десяти. Пять рублей на дорогу — туда и обратно, пять рублей на всякую всячину.

— Ой, Женя, если с мальчиком что-нибудь случится…

Мама приложила платок к к мокрым глазам и выбежала в коридор плакать.

— Не расстраивайся, Толюха, — папа хлопнул меня по плечу. — Ты же знаешь, мама у нас немножко плакса.

Катьки до этого не было слышно, притихла где-то там на верхней полке, а тут сразу подала голос:

— А я маме скажу!

— Что скажешь? — не понял папа.

— Что ты обзываешься.

— Она скажет, — предупредил я.

— Моя дочь? Не верю! Я же ее знаю.

— Ты целые дни на работе. А я вот точно знаю — как что, сразу ябедничать.

— А я маме все скажу, и она тебе задаст, — опять завела Катька на свой противный мотив.

Папа послушал немного, потом встал, открыл дверь купе.

— Лиза! Лиза, иди сюда. Тебе Катя что-то хочет сказать… Ну, Катя, говори маме! Говори, что молчишь?

Катька сморщила нос и вдруг как заревет. Есть все-таки у человека какие-то остатки совести.

— Зачем ты? — мама с упреком взглянула на папу и взяла Катьку на руки. — Не надо, Катюша, маленькая моя, хорошенькая моя. Обидели девочку.

— Не заступайся за нее, пусть ревет сколько влезет, — строго сказал папа. — Она сама виновата. Детей надо отучать от дурного.

Лучше бы он этого не говорил. Мама сразу вспомнила, что и меня надо отучать от дурного, и опять началось:

— В ванной кран не открывай — он протекает… Магнитофон не крути, опять испортишь, как тогда — уплатили пять рублей за ремонт… В буфет не лазить, слышишь? Там ничего вкусного нет… И смотри, на поезд не опоздай — папа уже телеграмму дал дяде Володе — он будет встречать…

Так продолжалось до тех пор, пока проводница не закричала в, коридоре:

— Провожающих, прошу выйти из вагона.

На перроне, в самую последнюю минуту, когда я уже считал, что все обошлось, мама стала, плача, обнимать и целовать меня так, будто мы не прощались, а, наоборот, встретились после трехлетней разлуки. Все смотрели в нашу сторону и улыбались — и проводница с желтым флажком в руке, и носатый железнодорожный милиционер в фуражке с малиновым околышком. Даже четверо развеселых дяденек за ресторанным столиком, — и те пялились на нас через широкое вокзальное окно.

Мне сразу стало, жарко, лоб покрылся испариной: другие краснеют, когда волнуются или когда им стыдно, а я потею. Почему маме обязательно нужно целоваться при всех? Чем хуже в купе?

Вот папа — совсем другое дело! Папа подал мне руку, тряхнул:

— Действуй!

Это, я понимаю, по-мужски!

Катьку из вагона не пустили, и она ревела в одиночку, прижавшись носом к окну в коридоре.

Наконец кончились мои муки. Поезд незаметно тронулся, провожающие сразу, заулыбались, замахали платочками обрадованно — видно, не одного меня истомили вокзальные страдания. Я тоже махнул разок, потом сунул руки в брюки и стал смотреть вслед поезду, пока он не затерялся среди множества других составов и путей.

И сразу почему-то стало грустно. Ведь я не увижу их долго, долго. Месяц, даже больше. Ни маму, ни папу, ни Катьку.

Я вспомнил, как они вот только сейчас, минуту назад, стояла за окном вагона, несчастная такая, вся зареванная.

Стало еще грустней. Я даже забыл, что мне предстояло. А ведь, наверное, во всем нашем городе не нашлось бы такого мальчишки, который не позавидовал бы мне.

Потому что…

Тут кто-кто как даст мне по плечу! Я сразу шарахнулся в сторону.

— А-а, испугался, Толян!

Колька Птичкин, из нашего класса пацан. Улыбается, довольный.

— Тебя-то, Птичка? Ха-ха! Просто я задумался.

А Птичка нарядный такой, в новых джинсах — кругом молнии и медные полоски. И значок на груди, пять соединенных между собой колец — Токийская олимпиада. Это богатство — и джинсы, и значок — все ему брат на днях из-за границы привез — ребята уже успели мне доложить.

— Видел? — Птичка пятит грудь — чтобы я заметил значок и в восторг пришел.

— Этот? Токийский? — я небрежно тронул пальцем значок. — У Котьки — пацан такой у нас во дворе — целых три токийских и два римских. Он мне по одному отдает— хоть сейчас бери.

С Птички сразу вся спесь слетела.

— Ой, Толян, я тебе за римский десять испанских колоний дам. Даже двенадцать. — И лезет в джинсы за кляссером, там у него марки для обмена. — Пошли к вам, а?

— Нет, не могу. Мне за билетом надо.

— Куда едешь?

— Все равно не, знаешь. Село Малые Катки.

— Пионерлагерь?

— Археологическая экспедиция… Ну, будь, Птичка. У меня еще дел — вот так.

И пошел в билетный зал, оставив его с раскрытым ртом.

Я нисколько не хвастал, я правда завтра утром должен был ехать в Малые Катки. Дядя Володя, папин друг, археолог, еще зимой, предложил мне на летние каникулы ехать с ним в экспедицию. Папа был не против. Мама в принципе тоже. Но она, конечно же, не упустила случая и заявила, что я должен еще заработать право на эту поездку. А что такое «заработать право» — это все ребята знают. Целых пять месяцев я корпел над алгеброй, исправляя тройки первого полугодия, беспрекословно бегал за хлебом, не дразнил Катьку — по крайней мере, при маме.

Я честно заработал право на поездку к археологам. И все равно в последний момент чуть не лопнуло. Ангина… Где она была зимой, когда математичка в обмен на четверку выжимала из меня последние соки? Где ангина была весной, когда физкультурник гонял нас, как зайцев, через еще не высохшие грязные овраги — эта каторга громко называлась кроссом по пересеченной местности. А тут, уже после школы, накануне отъезда, прицепилась ко мне и уложила в постель на целую неделю.

Экспедиция ждать не могла, у экспедиции свои научные цели. Дядя Володя уехал без меня, а мама стала мне красочно расписывать прелести жизни у Черного моря — они собирались туда с папой и Катькой. Я лежал целыми днями на спине и мрачно смотрел в потолок. Ничего мне не было так жаль, как четверки по алгебре. Сколько фильмов пропущено, сколько книг не дочитано из-за этой несчастной четверки. И все зря, зря!

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.