Чернышов, Петров и другие

Худолей Изабелла Игнатьевна

Жанр: Рассказ  Проза    1994 год   Автор: Худолей Изабелла Игнатьевна   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Чернышов, Петров и другие ( Худолей Изабелла Игнатьевна)

ЧЕРНЫШОВ, ПЕТРОВ И ДРУГИЕ

Господи, за что ты меня так караешь, за что ты наградил меня этим чертовским характером? И все мне неймется, и все я куда-нибудь вступаю, как в том анекдоте. Почему мне не сиделось в этой самой скорой помощи? Да, трудно после плановой работы в краевой больнице, пусть даже это и была нейрохирургия. Но этот ад постоянного мелькания лиц, животов, ран, эта суматоха дежурных дней, «подготовки коек к дежурству» — моральная инквизиция. Знаете, что значит такая подготовка? В день, когда отделение оказывает экстренную хирургическую помощь городу, маленькое отделение большому городу, зная, что наплыв начнется ближе к вечеру, с самого утра древних старушек, которых родственники радостно кинули в больницу и не идут к ним, погружают на санитарные машины и везут домой. На радость деткам или в пустую холодную комнатушку, где-то в «Шанхае» старого жилого фонда. С незажившим еще животом, слабую, немощную старушку. Лучше не думать о том, как она там сама управится с собой и своим домашним хозяйством. Лучше не думать. Лучше думать о той новенькой, свежей старушке, что сегодня вечером будет оперирована, а класть ее после операции

будет решительно некуда. Только теперь, через четверть века от тех дней, я понимаю, Что это за мука лежать такой старушке в холле на раскладушке. Я еще не такая старая и не такая грузная, как те бабульки, а не могу ьстать с раскладушки без посторонней помощи, хоть плачь. Лечь могу, а встать — нет.

Я тогда работала на мужской половине отделения. Мне реже приходилось выбрасывать стариков домой. Не потому, что их охотнее забирали сами родственники. Просто их было меньше. Старики умирали быстрее, чем становились дряхлыми и никому ненужными.

Отделение дежурило через день. Экзекуция «подготовки коек» проходила с той же периодичностью.

Работая в глухом малонаселенном уральском районе, абсолютно сельском и абсолютно сельскохозяйственном, в старой земской больнице, которую целиком занимало мое хирургическое отделение, я не знала этих проблем. Лежали старики и старушки, коек хватало и им, и молодым. В своей сельской неотложной хирургии я могла находить интересное своеобразие, даже свою прелесть. Подумать только, сколько ребусов, диагностических, тактических. Это ли не поле для ума! Даже в ежедневном амбулаторном приеме, который надо было вести тоже мне и было на нем до сорока человек, я пыталась увидеть хорошее. Динамику, удовольствие от быстрой, спорой работы с отличной организованной сестрой Аннушкой Лапиной, милым покладистым человеком. Всегда можно было позвать на помощь фельдшера Анну Денисовну.

— Допринимайте пожалуйста, тут немного осталось, а я побегу в отделение оперировать. Такая вот преемственность — сама обнаружила, сама оперирую.

Главное, я люблю эту самую распроклятую скорую помощь. Видно, она больше соответствует складу моего характера. Суматоха или вернее много осмысленных движений в единицу времени мне больше нравятся, чем тихий застой. Там в краевой, в трехлетнем угаре аспирантуры по нейрохирургии, где темп и результативность моей работы были куда выше беготни в районе на Урале, застоя плановой больницы я не почувствовала. Еще бы, «потерять девственность» в такой специальности как нейрохирургия, как острил мой старый шеф–невропатолог, вихрем промчаться за несколько месяцев в неврологическом отделении, где все дела я успевала переделать уже к одиннадцати часам. Два года, не зная роздыху, набирать полный боекомплект для диссертации — 164 операции, это даже больше, чем у шефа на докторскую по этой же теме, но на пять лет позже. Оперировала

почти всех сама. Материал обрабатывала параллельно, не запускала. Съездила на всяческие симпозиумы и конференции в разные концы страны семь раз, опубликовала двенадцать работ, написала черновой вариант диссертации, апробировала его в Перми, куда поехала как круглая сирота — без «папы и мамы», без шефа и даже помощника е кафедры. На защиту, кстати, туда же и так же. Здорово мне выдали на апробации, все больше за противность характера, за строптивость. Не послушалась шефов, повыбрасывала клинику, как «давно спетую песню». Мне и дали за это. Отбивалась как лев. Потом сильно переделала работу, вняв оппонентам, хоть на этот раз возражал против переделки шеф. Ему, оказывается, мой первый вариант нравился больше. Подала работу к защите в последний календарный день третьего года аспирантуры, тридцать первого августа шестьдесят седьмого года. Послала посылкой в Пермь, а шефу принесла квитанцию. На, мол де, и извинись за свои тяжелые сомнения по поводу первой аспирантки — двадцатисемилетней красивой женщины с трехлетним ребенком. «Какой это работник, у нее не то на уме и маленькие дети имеют привычку болеть, мешая мамам просто работать, не то что делать науку за три года», — так или примерно так думал он три года назад.

Господи, Господи, какая ж я все-таки дура! Почему не сидела тихо на этой самой скорой помощи?! Ну не получилось ничего с нейрохирургией, хоть мне мое будущее в ней рисовалось светлым и ясным. Ну ушли мы из краевой больницы, потеряли эту базу. И сиди себе в неотложке. Из всех нас, молодых на кафедре такое большое и абсолютно самостоятельное поле деятельности в неотложной хирургии четыре года было только у меня. Там я многому научилась, со слезами и болью сама дошла до кое–чего планового. Первую резекцию желудка сделала в этом селе, где мой предшественник за 16 лет работы на резекцию вызывал хирургов по санавиации… Эх, да что теперь горевать! Заладила проклятая баба — хочу что-нибудь узкого, скорая помощь — вещь необъятная, мне бы что поуже, поконкретней. Так тебе и надо! Ешь теперь свое «узкое». Ничего себе узкое — вся детская хирургия. Если тут и есть что узкое и тесное, так это только операционный доступ, разрез. Лежит такое красное на столе килограмма на два, а вокруг человек пять: хирург и ассистент, сестре операционной сбоку местечко, за дугой у головы анестезиолог с анестезистом. А человека-то всего сорок сантиметров. Положите на него руки свои, хирург с ассистентом, и… «граждан просят больше

не беспокоиться», помощи вашей больше не потребуется. А на соседнем столе физически одаренный недоросль 14 лет, длиной 170 см, массой 70 кг, с порослью на необходимых местах и водянкой яичка. Вот тебе и узкая специальность. Диапазон, черт побери!

Это я костыляю себя, идя почти каждый день по «пуповине» туда и обратно. Это такая узенькая асфальтная дорожка длиной 50 метров между экстренным корпусом, откуда я пришла, и где на четвертом этаже помещается теплая моя плацента, и детским корпусом, куда меня кинули, вняв моим домогательствам и по причине появления на кафедре нового раздела преподавания — детской хирургии. Произошло это в январе 1970 года, на тридцать третьем году моей жизни.

Я не могу не бегать по этой самой пуповине. Я очень скучаю по своим. У нас была прекрасная атмосфера на кафедре с самого первого дня моей аспирантуры. Молодой шеф, сорок пять ему тогда было, много молодежи 26—30 лет, человек шесть–восемь в разные годы, мало стариков и они не очень «возникали». Нам, молодым, нечего было делить, мы учились в аспирантуре, ординатуре, работали над диссертациями, будучи больничными ординаторами. У нас была одна компания и я в ней чувствовала себя очень уютно.

Здесь же в детской хирургии я многих хорошо знала, с тремя училась в институте на одном курсе, несколько человек уже учились у меня и тем не менее я сразу почувствовала скрытую враждебность. Хорошо, что я не знала тогда, как заведующая, пожилая женщина, вначале сопротивлялась вообще приходу кафедры, потом, видя тщетность этих потуг, требовала от шефа «любого мужчину» и особенно возражала против моей кандидатуры. К счастью, от нее не зависело ничего, кроме того, правда, что она могла попортить мне крови. Переговоры шефа с нею — это скорее дань его хорошему воспитанию.

Так я, пройдя школу района, каторгу аспирантуры, имея десятилетний опыт хирурга, кандидатскую степень, пришла в детскую хирургию и начала снова учиться. Учиться у всех, в том числе, и у своей студентки вечернего отделения, у своего сокурсника, чья профессиональная биография избежала таких зигзагов, как моя. Я мрачно шутила, что ассистент — это тот человек, который ассистирует. Диапазон хирургической работы отделения был в основном неотложный. Плановая работа составляла малую часть и была в пределах типовых операций. Мне знаком был этот тип людей, которые достигнутое ими в конце жизни почти обожествляли, а остальную

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.