Встречи в Колымской тайге

Олефир Станислав Михайлович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Встречи в Колымской тайге (Олефир Станислав)

Никто так, как охотник, не заинтересован в охране природы, в умножении ее богатств. И понятие «охрана природы» вовсе не означает — не убий. Оно сложнее, многообразнее. Здесь и помощь животным в трудные для них периоды года, борьба с болезнями. Это, наконец, и регулирование численности животных средствами охоты, потому что в результате вмешательства человека законы саморегуляции видов почти потеряли силу.

Не будет преувеличением сказать, что ежегодно государство получает от закупок пушнины и мяса диких животных миллионные прибыли. Вместе с охотниками-профессионалами ее приносят и охотники-любители, заключающие соответствующие договоры со специализированными предприятиями. К числу таких любителей вот уже 15 лет принадлежу и я. За это время накопились наблюдения, появилась настоятельная потребность разобраться в них и самое главное — в мыслях о человеке, приходящем в тайгу.

Вот остался он с нею — один на один, властелин, хозяин. Пусть не поднимается его рука на невыкунявшуюся белку, на доверчивого поползня, пусть бережет он братьев своих меньших и их лесной дом.

Но память приводит и примеры другого поведения. Вспоминаются люди, у которых один только вид летящей птицы или бегущего зверя вызывает страсть, граничащую с умопомешательством. Для этих людей нет ни правил, ни сроков охоты, для них главное — добыть, чтобы затем втридорога продать добычу на «черном рынке», обогатиться, утолить тщеславие.

Давно пришла пора надежно закрыть природу от людей с нечистой совестью. И если мы все вместе сделаем это, в дело охраны природы будет внесен поистине бесценный вклад.

Автор

15 сентября

Семь утра. Плот отчалил от левого берега Лакланды, покружил на мелководье, вышел из этого водоворота к самой стремнине и заскользил в тумане.

Нас трое: я, мой младший брат Лёня и ни на что не способная, но зато красивая собака Бумка. На Лёне забродные сапоги, брезентовая куртка с косыми надписями через всю спину: «Не кантовать!», «При пожаре выносить первым!» — и вязаная шапочка с пышными кистями. Он рулевой и сейчас стоит у кормового весла, навалившись плечом на шест-мачту. На мачте полощется флаг с изображением босой ноги и скрещенных ружья и удочки. Вокруг всего этого выведено фломастером: «Ковчег «Одинокая гармонь».

Два года мы не брали отпуска, два года мечтали, планировали, готовились. Надоедали Паничеву. За двадцать лет старший лесничий исходил не одну тысячу километров таежных троп. В его рассказах Лакланда, Витра, Тайный, Ульбука, Ерник звучали как заклинания и казались недоступными нам, простым смертным.

Но все позади. Вчера утром на сверхмощном «Урале» Саши Зотова мы преодолели сотню километров преотвратительной дороги, крутой перевал, несколько десятков ручьев и высадились на широкой косе у «Крестов». Столь мрачное название это место получило из-за двух лиственничных крестов, поставленных здесь кочевниками-оленеводами более полувека назад.

Река делает резкий поворот. Плот не желает вписываться в него и мчит прямо к берегу.

— Полундра! — кричит Лёня, изо всех сил работая веслом. Я отталкиваюсь шестом, но плот не слушается.

Хватаю приспособленный под якорь тракторный каток. В этот миг под нами что-то грохочет, плот сотрясается и застывает на месте. С испуганным взвизгом прыгает в воду Бумка. Из-под дощатого настила, где она сидела, показывается осклизлый чозениевый сук, напоминающий налима. До берега метров семь. Течение вдавливает в воду крайние бревна. Бурлит вода, на берегу отфыркивается Бумка. Лёня схватил топор и рубит сук. Спешу к нему на помощь: оттаскиваю в сторону печку, мешки, вешаю за спину оба ружья.

Плот кренится, и почти треть его в воде. А что, если переправить все на берег? Поднимаю двадцатикилограммовый мешок с пшенной крупой. Если доброшу, то с остальным справимся запросто. Упираюсь ногами в скользкие бревна и изо всех сил кидаю. Мешок на берегу. Плот вдруг вздохнул и стал поворачиваться вокруг своей оси. Сук на мгновение подался вверх, наклонился и исчез. Вода заурчала, подхватив плот.

За изгибом река сузилась, плот ведет то в одну, то в другую сторону, но Лёня кормовым веслом ловко направляет его к середине.

Новый поворот, впереди огромный завал. А у нас нет шеста. Он остался у чозении. Кормовым веслом не справиться с течением.

— Давай на середину! — кричу я. — Падай! Держись крепче, сейчас тряхнет!

Завал совсем рядом. Высоченный! Метров семь, не меньше. Какое же было половодье, если нагромоздило такую гору!

Удар значительно слабее, чем мы ожидали. Нас бросило назад и закружило в водовороте. Только сейчас замечаю среди плеса плавучий остров из кусков коры, опавших листьев и прочего мусора. Кружим вместе с ним.

Вдруг — всплеск. Хариус! Да-да! Оранжевоперый великан шлепнул хвостом по воде и, слегка повиливая корпусом, направился под плот. Темный, огромный, спокойный. Падаем на настил и заглядываем вглубь. Плот развернуло, высветились толща воды, стая рыб, дирижаблями зависших в каком-то метре от нас. Среди черноспинных хариусов хорошо заметны три зеленые остроноски. Жирные рыбы стоят головами друг к другу, словно беседуют.

Путаясь в леске, наперегонки разматываем удочки, привязываем поводки с мушками и мормышками. Приманка у нас есть. Еще с лета заготовили две коробки кузнечиков. Приманка ложится на воду и несется к плоту. Быстро поддергиваю удилище, и голый крючок сверкает в воздухе. Кузнечик, раскрыленный, сплющенный, больше напоминает кусочек коры, чем тех бойких стригалей, что в жаркую погоду десятками прыгают в траве. Конечно, лишенному обоняния хариусу такой приманки не учуять.

Ан нет! От стаи рыб отделяется небольшой, совершенно черный хариус. Он растет на глазах и буквально в две-три секунды превращается в килограммового красавца. Чмок! От кузнечика остался маленький водоворот. Хариус, описав полукруг, исчезает под плотом.

Наживляю второго кузнечика и забрасываю удочку на противоположную сторону, с тем чтобы перехватить великана. Едва наживка коснулась воды, под ней мелькнула тень, раздался всплеск, и тонкая леска зазвенела.

Я не успел разглядеть рыбину. Она сразу же ушла в глубину и словно приклеилась к темному дну. Плот потихоньку отдаляется от засевшей рыбы. Леска все больше наклоняется к воде, сейчас она составит одну линию с удилищем. Тогда добычу не взять. Лёня дотягивается до лески и несколько раз дергает ее указательным пальцем.

Почти мгновенно выпрямилось удилище, серебристая рыбина выпрыгнула из воды, взмахнула оранжевым хвостом и заходила-заплясала по всему плесу. В такт ей пляшу и я. То отхожу на середину плота, то приседаю, то перегибаюсь так, что рискую свалиться в воду.

Наконец хариус в моих руках. Широкоспинный, толстый, как кукурузный початок, он таит в себе стремительность птицы и гибкость змеи. По серебристым бокам мелкие, как накрапы смолы, точки, спину украшает почти сливающийся с широким оранжевым хвостом плавник-парус.

Пока мы любовались хариусом, плот подтянуло к самому завалу, несколько раз громыхнуло по осклизлым бревнам и понесло.

В километре от завала Лакланда разделилась на два рукава. Направляемся в правый, который пошире. Плот уже привык к нам. Два-три гребка — и он послушно прижимается к берегу. Хотя, если быть точным, берега как такового нет. Есть сваленные покореженные полузатопленные чозении и тополя. Бурлящая вода играет зелеными ветками, крутит водовороты.

Прямо по курсу пара крохалей. Крупные утки спокойно скользят по водной глади… Он и она. Оба белогрудые, остроклювые. Только самка поменьше, поизящней.

В прошлом году на сенокосе мы нашли гнездо крохалей в двухстах метрах от воды. Идем как-то по низине, заросшей огромными чозениями. В таких местах веток на земле столько, что под ноги гляди да гляди.

Вдруг прямо над нами пролетела утка, в кусты метнулась.

— Вон из того дупла вылетела, — утверждает Лёня.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.