Мир хижинам, война дворцам

Смолич Юрий Корнеевич

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Мир хижинам, война дворцам (Смолич Юрий)

АПРЕЛЬ, 1

ПОБОИЩЕ У СОБАЧЬЕЙ ТРОПЫ

1

Разговор между двумя поколениями был серьезный. Они стояли рядом: Данила Брыль и Тося Колиберда — с сегодняшнего дня она будет называться только Брыль Тося, — стояли бледные и испуганные, но с видом решительным и даже вызывающим перед грозным Иваном Антоновичем Брылем, отцом, и еще более грозным Максимом Родионовичем Колибердой, тоже отцом. Меланья Брыль, мать, и Марфа Колиберда, тоже мать, тихо всхлипывали, припав плечом к плечу, к трех шагах поодаль, за изгородью палисадника.

Прозрачное весеннее утро сияло в эту пору над Печерскими ярами и Собачьей тропой. Молодежь Рыбальской улицы еще спозаранку потянулась к Днепру. Людей постарше тихий благовест лавры настойчиво звал на кладбище: наступило поминальное воскресенье. Но в двух соседних двориках — у Брыля я Колиберды, вот уже двадцать лет неразлучных друзей, — не было сегодня ни спокойствии, ни веселья: крик стоял неумолчный.

— Ну–у–у?.. — перекричал–таки всех старый Иван Брыль.

После этого наконец наступила тишина, да такая, словно бомба упала вдруг и вот–вот взорвется, разрушая все окрест. И только старый Максим Колиберда произнес тихо, но так быстро, будто из пулемета стрелял:

— Повтори, что ты сказал!..

Он ни сдвинулся с места, но казалась, будто он страшно суетится — так быстро от гнева менялось его лицо и ходуном ходило все его щуплое, но жилистое тело.

А богатырски скроенный Иван Брыль стоял как окаменелый, глубоко засунув руки в карманы. Он вытянул голову вперед так, что его могучие плечи приподнялись кверху и выгнулись горбом.

Данила Брыль понял, что рука отца вот–вот потянется к ремню, И он побледнел еще сильнее. Разве снесешь в восемнадцать лет прикосновение отцовского ремня?! Если уж дойдет до этого, то никто не поручится, что тут не произойдет беды.

Тося тоже была бледна. Но она казалась спокойнее: пожалуй, просто не сознавала опасности. В конце концов, ей ведь было только семнадцать лет.

— Мы поженились… — повторил Данила.

Старый Максим Колиберда взвизгнул:

— Что?!

И он шагнул вперед один только шаг, а казалось, будто он бросился бежать.

— Ну а ты скажи?

— Поженились… — едва пошевелила бледными губами Тося.

Мамы заплакали громче.

Чуднми и дикими были их причитания в это радостное весеннее утро. Освободившаяся от снега земля распарилась под щедрым солнцем, у забора, уже закучерявилась нежная зеленая травка, грядки на огороде и клумбы в палисаднике уже были разрыхлены для рассады, почки на каштанах истекали клейким соком, тополь украсился сережками, а на березке появилась нежная листва. Воздух был полон душистых и опьяняющих ароматна апреля, дышалось легко и жадно, и звон церковного колокола разносился так далеко, что и сам шатер прозрачного неба как бы сделался выше и уж теперь–то был, вне всякого сомнения, бездонным и бесконечным. Да и речь тут шля не о мертвом, а о живом, не о смерти, а о зарождении новой жизни. А два женских, голоса все причитали, как над покойником.

Степенный Иван Брыль коротким движением руки остановил горячего и быстрого Максима Колиберду. Бомба еще не взорвалась, фитиль еще дымился и тлел. Мрачным, острым взглядом из–под кустистых бровей Иван впился и лицо юноши, своего родного и самого старшего сына. Сын был точнехонько таким, как и он сам, если накинуть юноше на плечи еще десятка три годков. Но ведь и Иван Брыль был когда–то таким, каков его сын сейчас, если б снять с плеч старика эти тридцать горемычных лет, проведенных у станка в цехах «Арсенала»! Как ж должен повести себя сын? И как бы поступил он сам, если был бы сегодня таким, как сын?

А Данила был парень хоть куда! Высокий, стройный, тонкий в талии и широкий в плечах; нос с горбинкой, как у степняка, и взгляд — ничего не скажешь! — орлиный. А над левой бровью чуб густой да черный! Казак!..

Только как же это он осмелился перечить отцовской воле! Да еще и черт его знает из–за кого — из–за такой невзрачной и плюгавой девчонки! Не была б она дочерью закадычного друга, плюнуть бы только да растереть!

Иван Брыль еще раз скользнул пренебрежительным взглядом по хрупкой, тонкой девчушке, стоявшей перед ним.

И верно, невидной, неказистой была Тося. На голову ниже Данилы — и какая голова! Голова у Тоси, как из сиротского дома, стриженая после испанки, из макушке, откуда у хорошей девушки должна коса расти, у нее был вихор, как у мальчишки–подростка! А волосы? Волосочки что остья; неизвестно даже, чернушка она или, может, белобрысая. Еще и платка никогда, не повязывала, вечно простоволосой гоняла под солнцем, — вот и растет на голове не то кудель, ни то конский волос, хоть леску сучи для удочки. А фигура? Утлая, плечики птичьи. Как же будет работать или детей рожать? Тоже еще, жена!

— Цыц! Молчать! — люто зыкнул Иван на женщин, и мамы испуганно умолкли. — Поженились? — Обернулся он зловеще к молодой паре. — Т–так! Мужем и женой, стало быть, будете? Сказать бы, отец семейства и заступница мать?.. Да разве не говорено тебе, сопляку, что парень сначала должен найти себе место среди людей, встать на собственные ноги, а тогда уже обзаводиться семейством?

Данила поднял голову.

— Теперь же свобода, — бросил он отцу, — каждому дорога открыта! И нет надобности, как при старом режиме…

Но старый Брыль гневно прервал его непочтительную речь:

— Вот как, значит, понимаешь свободу! И больше ничего тебе от свободы не нужно? — Глаза Ивана наливались кровью, лицо багровело, покраснел даже затылок. Старый Брыль постепенно приходил в ярость.

Данилу ответил дерзко:

— Теперь революция! Прошли уж времена…

— Ах ты ж, субчик! — взвизгнул Максим Колиберда и кинулся к парню, не сходя с места. — Выходит, для того мы революцию делали, чтобы вы, сукины дети…

— Подожди, Максим! — остановил его Иван Брыль. — Бить будем, но разговор не кончен. Отвечай, брандахлыст: без родительского, значит, благословения?

Данила, глядя и землю, угрюмо ответил:

— Вот и просим благословить…

— Просите? — загремел отец. — Теперь просите? Съели сало, тогда — дай каши! После венца да неси богов?.. Вы откуда к нам пришли? От попа?

— У попа мы не были, — нехотя отозвался Данила. И тут же поднял голову и остро взглянул исподлобья, точно так же, как смотрел на него отец. — Какие уж там попы, если революция!

Иван Брыль раскрыл было рот, чтобы гаркнуть на сына, но вдруг oceкcя и промолчал.

Революция — то было священное слово для Ивана. Разве не он еще с тысяча восемьсот девяносто седьмого года — от первой киевской маевки в Голосеевском лесу — что ни год выходил демонстрировать пролетарскую сознательность.

Отцовский гнев начал остывать. Не только потому, что революцию Иван Брыл уважал, а еще и потому, что услыхал от сына: попу под епитрахиль голов не клали, — выходит, еще не венчаны, и дело, пожалуй, еще можно уладить…

И Иван пробурчал почти примирительно:

— Так какого же лешего болтаешь, дурень? Женились! Муж и жена! Разве это такое простое дело?

— Дели простое! — твердо отрезал Данила. — Как между парнем и девушкой бывает. Мужем и женой стали в Собачьих ярах…

Мамы вскрикнули и запричитали.

Но Данила добавил для ясности, чтобы уж ни у кого не оставалось сомнений:

— И порешили между собой: на всю жизнь! А прогоните из дома — сами будем жить, сами и проживем…

Максим Колиберда взвизгнул и сорвался с места. Иван взмахнул руками и быстро двинулся за ним. Бомба взорвалась. За забором на улице послышались встревоженные голоса: любопытные, заглядывавшие сквозь щели, ужаснулись и закричали. Меланья и Марфа, заголосив, бросились к мужьям — остановить, не допустить детоубийства. Черные впадины окошек в хибарке Брылей тоже ожили: из темной глубины вынырнули светлые пятна, — показались лица ребят, и прямо через окна сыпанули в палисадник четверо малых брылей и шестеро колибердят — от тринадцати до восьми лет обоего пола.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.